Группа «Громыка» — о новом альбоме «Лучники добра», стилофонах и шапках-пирожках
Ваш новый альбом называется «Лучники добра». Откуда возник этот образ?
Максим Валерьевич: Есть фраза «лучики добра». У нас так часто бывает: то ли кто-то оговорился, то ли я неправильно её услышал. И подумал: о, хорошее название, «Лучники добра». Здесь есть и доброта, и агрессия какая-то.
У вас был суперхит «Метание копьём», альбом «Акробатенька». Спорт явно занимает в творчестве «Громыки» не последнее место.
Да, но лучники на обложке альбома не похожи на спортсменов. И вообще, спорт — это сублимация. Не путайте спорт и физкультуру, друзья мои. Нам ближе физкультура, у нас в творчестве нет желания с кем-то соревноваться и кого-то уконтрапупить. Даже моя дочь, занимаясь плаванием, говорит: «Папа, я не хочу участвовать в соревнованиях, я просто хочу плавать».
Ну а ЗОЖ практикуете, зарядочку по утрам?
Это вообще неприемлемое сочетание букв для группы «Громыка», его нельзя произносить.
Расскажите, как появилась группа: сначала появилось какое-то количество песен, потом образ, потом название — правильно?
Да. Название сначала было «Дядя Небо». «Дядя» — это как бы обычный дяденька у каждого ребёнка. Любой мужчина — он дядя, ну, кроме папы. «Дядя» — это что-то близкое, а «небо» — что-то далёкое. Но название понравилось не всем, и в итоге я решил поискать ещё. Голос, манера пения были похожи на Магомаева — это был драматический Магомаев 1970-х. А что такое 1970-е — это эпоха Брежнева. Но не называться же «Брежнев». Я стал перебирать членов политбюро, подумал: Громыко — интересная фамилия. И серые костюмы с чёрными галстуками хорошо под это всё подошли.
А шапка-пирожок откуда взялась?
Это H&M, я её в Хельсинки купил в большом торговом центре. За пять лет до того, как группа была придумана. Если б я тогда знал, что буду в ней выступать, то купил бы несколько. Это не каракуль, а современный искусственный материал.
Никита Андреевич: У нас не было цели кого-то косплеить и пародировать. Понятно, что в СССР такой музыки не было.
А красить брови — это я подсмотрел у женщин, была такая мода, она ещё не совсем прошла. Сперва хотели клеить, но потом подумали: а что будет, если они во время концерта отклеятся… Не хотелось создавать комический эффект.
Хотя, я помню, у нас были четыре поклонника из Мурманска — у них брови были в три раза шире, чем наши, и в течение всего концерта они переставляли их по лбу.
Как бы вы в принципе описали ваших слушателей?
Такое ощущение, что за 12 лет, что группа существует, уже поколения четыре слушателей поменялось. По возрасту это очень разные люди — от совсем маленьких до взрослых. Интересно, что, когда города и концертные площадки повторяются, чувствуешь, что приходят разные люди. И ещё — что многие только открывают для себя песни, которые были написаны 12 лет назад.
Расскажите, как появляются песни у «Громыки», — на примере последнего альбома.
Все тексты приносит Максим Валерьевич, а музыку мы пишем все вместе.
Иногда я приношу даже не весь текст, а только припев, а куплет появляется потом. Так было с песней «Легоолег». Вообще, если есть припев, то куплет идёт как по маслу. Интересно получилось с песней «Помогите» — мы её просто взяли и сыграли, она как будто из воздуха появилась. Я бы даже сказал, что мы её записали быстрее, чем придумали. Её навеяла группа Combustible Edison — мои любимые антиглобалисты, которых мы слушаем с 1990-х, они написали саундтрек к «Четырём комнатам» Квентина Тарантино.
А помимо Combustible Edison можете назвать, скажем, пять треков, которые вдохновили саунд «Громыки»?
Мы журналистам говорим: «Не спрашивайте, что мы слушаем, потому что вам это всё равно не поможет».
Я не слушаю современную музыку. Есть, конечно, какие-то исполнители, которых я нашёл пять лет назад, — St. Vincent, например. Кого-то по старой памяти слушаешь — например, Дэвида Бирна. Он, кстати, был на нашем концерте, когда мы играли на закрытой вечеринке в клубе «Там-Там» в 1995 году. И Сергей Курёхин там был — мы тогда охренели, нам было по 23 года… А сейчас мы взрослые люди, нам просто неинтересно никому подражать. Это в 16 лет ты хочешь, чтобы твоя музыка звучала как The Rolling Stones, а мы давно живём в каком-то собственном музыкальном мире. Если я и слушаю что-то, то исключительно для удовольствия, а не с какой-то практической целью.
«Громыка» — едва ли не единственная сегодня группа, где лидирующим инструментом является стилофон. Расскажите, пожалуйста, что это такое и как он у вас появился?
Павел Сергеевич: По схеме он похож на игрушечный электроорган, только вместо клавиш у него палочка-стилус. У него есть металлическая плата, на которой намечены клавиши. Из известных хитов его можно услышать в песне Space Oddity Дэвида Боуи. Из-за своей одноголосности он производит несколько игрушечное впечатление. Может, это и хорошо, потому что я ни в коем случае не хотел что-то делать на взрослых серьёзных инструментах.
Мы участвовали во всяких аукционах на eBay, когда ещё можно было что-то там купить из России. И фактически лишили зарубежную публику новогодних подарков — купили пять стилофонов.
Покупка стилофона — это всегда приобретение кота в мешке, потому что из пяти купленных нормально работал только один. Остальные стали донорами деталей. Причём сам продавец может не знать, что с его инструментом что-то не так… Сейчас у меня на сцене второй стилофон, потому что они не рассчитаны на такой срок эксплуатации — больше десяти лет концертного абьюза. За первые пять лет от большого количества концертов у меня сточился стилус. Пришлось писать производителям, просить прислать ещё стилусы — сейчас они производятся в Китае. Интересно, что они знают о группе «Громыка». Но в итоге наши взаимоотношения со стилофоном в какой-то момент зашли в тупик, потому что это инструмент капризный и ненадёжный. Тогда появился синтезатор Novation Bass Station. Но с ним тоже не заладилось: дело в том, что я очень не люблю пресеты — готовые звуки, которые вызываешь нажатием одной кнопки. Я начинаю чувствовать себя исполнителем, а хочется не исполнять, а играть.
У «Громыки» немало интересных каверов на рок-ветеранов, вы даже перепевали Летова — песню «Слава психонавтам». Как так вышло?
Творчество Летова нам не очень близко, хотя у него есть какие-то вещи, интересные по звуку. Просто наш тогдашний директор сказал, что выпускается трибьют-альбом. Мы подумали, что эти психонавты (он, по-моему, взял это слово у Тимоти Лири) созвучны психоделическому твисту, как мы определяем свою музыку.
Вообще, хороший кавер — это когда ты меняешь в песне одно слово и весь смысл меняется. Неважно, поменял ли ты гармонию, мелодию и так далее. Например, «Серебро космоса моего».
Напоследок провокационный вопрос: я слушаю дебютный альбом «Громыки» и слушаю последний — и как будто в звуке и творческом методе у вас ничего не поменялось. Это так?
Но песни-то новые. Мы пишем песни, а не рок-оперы, концептуальные альбомы или большие музыкальные полотна…
Звук стал грязнее. Я помню, Blur выпустили альбом с больничной каталкой, где утяжелили свой звук. Мы сейчас тоже звучим жёстче, появился такой хард-роковый посыл. Но мы не заморачиваемся в этом плане.
Егор, а когда вы слушаете первый и последний альбомы The Doors, у вас возникает такое ощущение? Мне кажется, что творческое разнообразие скорее говорит о том, что музыканты не знают, чем заняться. Очень просто ходить по лесу и срывать фиги и финики, брать что-то отовсюду. А оставаться в рамках тобой же установленных правил — это придаёт интерес всей игре. Мне кажется, у вас такая оценка потребителя контента. Мол, дайте мне такой альбом, потом другой альбом, и ещё. Но упущен важный момент: между первым и последним альбомом прошло 10 лет. И если обычно группы начинают с чего-то злого и радикального, а потом приходят к чему-то спокойному и благодушному, то у нас наоборот. Мы идём в какое-то адище, в хорошем смысле. Когда я впервые услышал его сведённым, то вообще не находил в своей голове, к чему его можно привязать. Его нельзя, боже упаси, назвать серьёзным вкладом в рок-музыку. Или просто каким-то нагромождением нелепости. В нём просто всё прекрасно — начиная с обложки и заканчивая песнями.
Кстати говоря, счастливым образом песни из этого альбома вошли в новый фильм «Влазень», который снимает художник Николай Копейкин. Финальная сцена там — с нашей песней «Эйяфьядлайекюдль», Максим Валерьевич играет одну из главных ролей, и вся группа там появляется. Это научно-фантастический фильм-сказка, в котором снимаются непрофессиональные актёры, — с бластерами, инопланетянами, чудовищами и всем остальным.