I

Падение Римской империи под ударами варварских кельтских и германских племен в V веке, через три века завершенное со стороны Пиренеев исламским вторжением, привело к центральному видимому разрыву в ткани мировой истории. Этот разрыв — следствие стадиального наложения и инъекции, в результате которой «предосевое» родовое сознание кельтов, германцев и других «варваров» ойкумены получило в наследство весь сложнейший комплекс стареющей позднеантичной и уже христианизированной культуры

Племена, жившие или осевшие в эпоху Великого переселения народов на территории империи, должны были пройти собственный путь к «осевому времени» (К. Ясперс). Но, разрушив и одновременно неизбежно унаследовав древнейшую культуру, они себя, не ведая того (пользуясь метафорами более поздней культуры), распяли на кресте чужой религиозной, правовой и социальной мудрости, которая и типологически, и стадиально была от них сильно удалена.

В результате инъекции поздних стадиальных «ферментов» в ткань молодых культур возникла новая ситуация. Начавшаяся еще в эпоху римских завоеваний постепенная взаимная диффузия духовных, религиозных и социальных форм послеосевой, сильно рефлектированной и «урбанизированной» эллинистически-римской христианской культуры и энергичной молодой предосевой культуры кельтов и германцев, с их еще в основном родовым и архаичным мифологическим сознанием, привела к возникновению совершенно нового феномена. Этот новый феномен — западноевропейское феодальное Средневековье.

Тысячелетие Средневековья можно метафорически уподобить алхимической колбе, в которой смешались и «варились» два сильнейших реактива. В результате «сварилась» новая (океаническая) европейская культура, сверхдинамизм которой захлестнул весь мир. Все особенности европейского человечества Нового и Новейшего времени в предложенной модели оказываются следствием очередного, опре­деляющего глобальную историю разрыва непрерывности: экзистенциальной драмы Темных веков и Средневековья. Драма эта была спровоцирована «шоковой инъекцией», которую получило варварское «коллективное бессознательное», то есть вся культурная экзистенция, в результате христианизации и «романизации», а также встречным процессом интенсивной варваризации христианской церковной культуры. 

Еще одним активизирующим процесс «реактивом» было не столь интенсивное, но, несомненно, важное присутствие высокорефлектированного арабско-исламского аристотелизма, арабской математики и алхимии сначала на Пиренейском полуострове, затем в схоластической университетской и аристократической культуре всего Запада.

Проследить «алхимические превращения» западноевропейской культуры можно на нескольких небольших примерах. Здесь нам будут важны, в основном, классические работы М. Элиаде и А. Гуревича, разумеется, с опорой на тезаурус исследований «Школы Анналов» всех поколений. Обратим внимание на такое характерное явление, как «охота на ведьм», которую традиционно относили к средневековым явлениям. Однако разразилась она на самом взлете Ренессанса. 1487 год (уже написаны «Венера» Боттичелли и «Мадонна Литта» Леонардо) — издается «Молот ведьм» Г. Крамера и Я. Шпренгера. Церковные институты и церковная мысль руководят «охотой на ведьм» на протяжении всей «эпохи взлета культуры и гуманизма». Провозвестник «единой религии» и просвещенного абсолютизма Ж. Бодэн, чьим именем названо бельгийское общество по изучению юридических и политических институтов, был автором трактата «Демономания ведьм», в котором утверждалась необходимость войны с колдовством с помощью костров, пыток и доносов. Трактат появился в 1580 году. Однако в эпоху раннего и высокого Средневековья отношение католической христианской церкви к этой проблеме было совершенно иным. Сама вера в колдовство и ведьм оценивалась как языческий пережиток и суеверие. На тех, кто подпадал под влияние этого суеверия, накладывалась покаянная епитимья. В XII веке Иоанн Солсберийский называл веру в ведьм «достойной презрения глупостью» и «баснями». 

Примерно с XIII века началось отчетливо наблюдаемое в источниках проникновение архаической (по сути календарно-магической) веры в колдовство и шабаш в «высоколобое» церковное сознание. Но до организованной «охоты на ведьм» было еще далеко. Перелом произошел в конце XV века, с этого времени начинают преследовать не только ведьм (вера в которых ранее оценивалась как «народная глупость»), но и тех, кто не верил в их существование («Преобразование, под давлением инквизиции, тайного культа плодородия в черную магию наиболее ярко иллюстрируют материалы судебных процессов над benandanti (“бродяги”, “бегуны”). 31 марта 1575 года vicario generate, инквизитор Аквилеи и Конкордии, получил донос о существовании кое-где в деревнях колдунов, именуемых бенанданти, которые считали себя “добрыми” колдунами, поскольку боролись с ведьмами (stregoni). На первых же допросах бенанданти признались в том, что четырежды в год тайно собираются по ночам (в начале каждого сезона, на постные недели), используя “в качестве средства передвижения” зайцев, котов или других животных. <…>

Следствием многочисленных процессов над бенанданти стало постепенное обретение сектой примет сатанизма, согласно модели, которую им упорно навязывала инквизиция, тогда как нет сомнения в том, что первоначально речь шла именно о пережитках культа плодородия. С 1600 года бенанданти утверждали, что их единственная задача — исцеление пострадавших от ворожбы. <…> Наконец в 1634 году, после полувека преследований секты инквизиторами, бенанданти признали, что они заодно с колдунами (stregoni). <…> Одно из самых драматических признаний последовало в 1644 году. Обвиняемый подробно описал облик дьявола, поведал, на каких условиях продал ему душу, и признался в том, что убил четырех детей, наведя на них порчу. Однако оставшись наедине с наместником епископа, узник отрекся от своих показаний, не признав себя ни бенанданти, ни stregone. Судьи единогласно пришли к заключе­нию, что обвиняемый “ признал все, что от него требовали”. Неизвестно, каким бы оказался приговор, поскольку подсудимый повесился в своей камере. Это был последний громкий процесс над бенанданти» (Элиаде М. История веры и религиозных идей. От Магомета до Реформации. С. 285) 

Две культуры, противостояние которых было очевидно в Cредневековье, диффундировали. Уже нет «язычества» и «христианства», есть нечто совершенно новое и доселе невиданное: «оязыченное», варваризованное христианство и христианизированное язычество. Эти два встречных процесса (варваризация христианства и христианизация варварства) привели к очередному разрыву: феномену Реформации. Реформация — такой же продукт «варваризации» христианства, как и современная ей католическая церковь, хотя субъективно именно борьба с варваризацией была одной из причин реформационного движения. Протестантизм можно считать новой, сугубо новоевропейской мировой религией, и в самых разнообразных его формах (в том числе в форме более поздних сект) он был массовой, «народной» религией, в которой уже почти невозможно различить противостояние двух культур: высоколобой письменной и так называемой культуры «немотствующего большинства». И естественно, протестанты с не меньшей энергией занялись «охотой на ведьм». Костры горели и в XVII, и в XVIII веках.

Рождение новой  «цельной» культуры как результата длившейся тысячелетие диффузии в принципе (в нашей модели) совпадает с собственным «осевым временем» (по Ясперсу)  тех варварских (в основном кельтских и германских) народов, которые когда-то начали новый исторический виток. 

Таким образом, эпоха Ренессанса становится вторым «осевым временем» мировой истории и очередным историческим разрывом. Именно с этого момента начинается неуклонная экспансия океанической «кипящей» западноевропейской культуры на все мировое пространство.

Процесс средневековой диффузии культур станет понятнее, если учесть, что практически вся территория Западной Европы была покрыта сетью церковных приходов. Каждый человек, принадлежавший к родовой, в основном аграрной, общности, обладавшей своей архаической картиной мира, своей архаической этикой и своим архаическим гармонизирующим инструментарием, должен был регулярно подвергать себя и реально подвергал на исповеди ментальной инъекции, своеобразной психологической операции — подробному самоанализу и рефлексии с позиции стадиально и типологически удаленной от него культуры. «Доза» варьировалась в зависимости от образованности и независимости исповедника: чем более образован и рефлексивен был священник тем она была значительней. Таким образом, разрывность и методичность рефлексии (о чем говорит форма так называемых пенитенциалий) методично вводилась в саму ткань, в тонкую структуру экзистенциальной и социальной истории европейской культуры:

«Среди памятников <…> наибольшей ценностью обладают пенитенциалии («покаянные книги») католической церкви — пособия для исповедников, содержащие перечни грехов и устанавливавшие епитимьи за них. Подчас они были написаны в форме подробных вопросников, которыми должны были пользоваться приходские священники на исповеди, заимствуя из них нужные, с их точки зрения, вопросы и переводя их при этом с латыни на понятный исповедующемуся язык. Это практические руководства для служебного использования тою частью духовенства  которая ближе всего стояла к пастве, знала ее религиозную жизнь и была обязана следить за ее исправлением. <…> вопросы пенитенциалиев в значительной мере были продиктованы жизнью, опирались на опыт исповеди и потому дают ценные свидетельства для характеристики неортодоксальных форм народной религиозности.»  (Гуревич А. Средневековый мир: культура безмолвствующег большинства. М., 1990. С. 67.)

Представления, связанные с архаической укорененностью человека в природных ритмах, в родовом бытии, оценивались этическим и религиозно высокорефлектированным христианским сознанием как принципиально греховные и дьявольские, и эти оценки постепенно вводились в коллективное сознание и бессознательное «немотствующего большинства», порождая имплицитные этические диссонансы, экзистенциальные парадоксы языческо-христианского суеверия и глубинного религиозного страха. Религиозно-этический диссонанс, носивший экзистенциальный характер, жил в психике каждого европейского человека независимо от сословий на протяжении многих поколений. Душа средневекового человека безотчетно, сама того не ведая, страдала от крестной муки и ужаса, этой постоянно сжатой в ее глубине, на уровне коллективного бессознательного, пружины. В конце концов эта пружина сорвалась, и в результате этого разрыва родилась культура, обладающая исключительной активностью и сверхэнергией. Европейский человек обнаружил, что он «свободен» от календарно-аграрного времени природы. Впервые в истории отчуждение и объективация зашли так далеко, что сознание смогло посмотреть на мир как на потенциально чистый объект, а на себя как на чистый субъект, чистое «зеркало мира». Мир предстал как арена сначала мысленного, а затем реального экспериментирования и поле для реализации теоретических и математических замыслов (Речь идет о роли и соотношении мысленного и реального эксперимента в науке после Галилея). Были отброшены все бессознательные календарно-ритуальные «экологические табу», свойственные архаическим культурам. Из университетской схоластической культуры медленно рождалась книгопечатная «схолаТическая» культура всеобщего образования, культура тюрьмы и клиники, теоретическая, математическая экспериментальная наука, новая «абсолютная» тактовая (континуальная) инструментальная музыка   а вслед за ней технологическая цивилизация Нового и Новейшего времени.

Здесь естественным образом  возникает вопрос: почему технологическая цивилизация оказалась возможна только в Новое время? Исследования по истории физики показывают, что уже эллинистические греки скорее всего обладали достаточными или почти достаточными знаниями для создания машинной индустрии уровня XVIII века, то же самое, судя по всему, касается в гораздо большей степени цивилизации средневекового Китая («проблема Нидэма») («Почему современная наука, с ее математизацией гипотез о природе и с ее ролью в создании передовой техники, возникла лишь на Западе во времена Галилея? Почему она не развилась в Китайской цивилизации (или Индийской), а только в Европе? [Ведь] до пятнадцатого века Китайская цивилизация была намного эффективнее Западной в применении знаний о природе к практическим нуждам человека. Эйнштейн, отвечая на сходный вопрос, обострил его еще более: “Развитие западной науки основано на двух великих достижениях — на греческом изобретении формально-логической системы (в геометрии Евклида) и на открытой в эпоху Возрождения возможности находить причинные связи посредством систематических опытов. Меня не удивляет, что китайские мудрецы не сделали этих шагов. Изумляет, что эти открытия были сделаны вообще”» (Горелик Г. Кто изобрел современную физику? От маятника Галилея до квантовой гравитации М., 2013. Гл. 4). 

Итак, почему этого не произошло в Китае или в античности?

 В рамках нашей модели правдоподобным выглядит предположение, что произойти все это могло только в той культуре, в которой были радикально преодолены имплицитные «холодные» архаические механизмы мифологической «протоэкологической» саморегуляции. Ею и оказалась западноевропейская цивилизация, прошедшая тяжелейший искус варварско-христианского Cредневековья.

Памятником этого противостояния магически-хтонического варварского и спиритуального христианского сознания является европейская готика. Мистическая архитектоника и варварский орнамент составляют ее сущность. Более поздним и более трагическим воплощением этого конфликта явилась живопись Босха, где христианский и языческий карнавальный («адский») космосы даются в напряженной и парадоксальной синхронии.  (Таким образом, взаимодействие «народной» культуры и культуры христианской видится более катастрофичным, чем оно представлено в работах французской школы «Анналов», М. Бахтина, А. Гуревича).

Результатом разрыва, этой «сорвавшейся пружины» была и невиданная пространственная океаническая экспансия. Открытие, завоевание и освоение Нового Света привели к возникновению «сверхгорячей», «кипящей» североатлантической мировой схолаТической индустриально-технологической цивилизации, «галактики Гутенберга» («второй волны», по О. Тоффлеру) — с ее метаморфозой в конце ХХ века в открытую постиндустриальную цивилизацию глобальной Сети («третья волна»). С появлением искусственного интеллекта этот вектор достигает своего апогея, последствия которого еще не вполне ясны. 

В дополнение к разговору о специфике Средневековья следует обратить внимание на некоторые важные детали, например на то, что историко-социальные исследования обнаруживают нелинейный генезис раннего феодализма в Западной Европе. Феодализм, согласно этим исследованиям, представляет собой весьма своеобразную социальную систему, в которой родовые структуры германцев переплетены с позднеантичными социальными формами (колонат) («Феодальный строй, как бы его ни истолковывать, представляет собой не какую-то фазу всемирно-исторического процесса, — он возник в силу сочетания специфических условий, порожденных столкновением варварского мира с миром позднеантичного Средиземноморья. Этот конфликт, давший импульс синтезу германского и романского начал, в конечном итоге породил условия для выхода западноевропейской цивилизации на исходе Средневековья за пределы традиционного общественного уклада, за те пределы, в которых оставались все другие цивилизации» (Гуревич А. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. М., 1970. С. 20).

Диффузия этих структур, а следовательно, сам европейский феодализм, в котором родовые и ленные отношения были переплетены, — уникальны. Другими словами, феодализм и следующий за ним протестантский «рациональный» капитализм могли возникнуть только в результате описанного разрыва, как следствия стадиального наложения, а не возникли непрерывно из предшествующей «формации». Такой в общих чертах видится модель драматического генезиса западноевропейской «фаустовской» культуры. 

Кажется вполне вероятным, что напряженность экзистенциального мира Средневековья определила весь исключительный, глобальный драматизм истории человечества последующих веков.

Взрывообразная экспансия западной цивилизации с ее глобальными приобретениями, все развитие современной математической физики и технологии, включая ядерную, рождение и развитие высшей академической (включая высокий авангард), а также джазовой, рок-и поп музыки,  с открытостью и информационностью, с ее глобальными проблемами, экологической и террористической угрозами, с проблемой искусственного интеллекта объясняются тем, что когда-то «варвар»-«язычник»-кельт-германец, осев на завоеванных землях или просто попав в ареал христианизированной Римской империи, получил травматическую инъекцию насквозь рефлексивного «горячего» иудео-христианско-латинского наследия. 

Сохранив связь с закрытой архаической мощной кельтско-скандинавско-германской мифологическо-магической календарно-земледельческой «холодной» социальной традицией, Запад унаследовал от послеосевой культуры Рима ее великие духовные, юридические и социальные достижения. Все последовавшее за этим разрывом по аналогии может быть объяснено механизмами «компенсации» и «сверхкомпенсации» как реакции на конфликтность экзистенции средневекового человечества 

II

Некоторые подробности генезиса  западноевропейской музыки: 

Благодаря монастырям и университетам, с появлением все большего количества записанных музыкальных и поэтических текстов, с неуклонным расширением круга читающих людей и круга пишущих авторов, письменность, наконец, снимает с музыкальной структуры древнюю функцию и обязанность быть фиксирующей мнемонической формой для танца ил стихотворного текста (поэмы Гомера передавались устно из поколения в поколение благодаря музыкальным метрическим и формульно-стиховым формам). Тем самым развитая письменность освобождает музыку для поиска собственных специфических форм, и, главное, собственного аффективного содержания.

Происходит постепенное отделение, автономизация прежде тесно слитых частей синкретического мусического искусства. Если проследить этот процесс в античности, то он выражается в появлении в эпоху эллинизма самостоятельного чисто речевого, не связанного с музыкой стиха, где метрическая (в узком смысле), квантитативная структура, сменяется счетом слогов и акцентными соотношениями.

Симптоматично, что такие стихи стали, в отличие от квантитативных метров, называться ритмами. Можно предполагать, что и музыка в поздней античности стала развиваться в сторону поиска собственных специфических выразительных свойств, связанных с динамикой переживания. На стадии квантитативной она была в большей мере искусством представления, чем переживания. 

Постепенно происходит смена эпохи квантитативной ритмики синкретической устной литературы, эпохой ритмики акцентной, когда словесность и музыка становились по своей внутренней структуре и способу бытования независимы друг от друга. Проблематичность заключается в том, что ни одна культура, кроме культуры западноевропейской, не прошла этот путь до конца. 

Так мы подошли к проблеме специфики западноевропейской культуры, благодаря которой стала возможна музыка в нашем понимании этого слова: музыка как самостоятельное (абсолютное), аффективное искусство, с ее особыми коммуникативными и структурными свойствами.

Итак, как стала возможна "музыка аффекта" и континуума? А вместе и параллельно ей континуальная дифференциальная математика и, метафорически говоря, физика "аффекта"?

Эта специфика заключается в том, что в отличие от других развитых культур, в Западной Европе квантитативная эпоха устной литературы, в силу своей кратковременности, не успевает стать классической.

Ей становится эпоха уже новой, до сих пор в полной мере себя не проявлявшей, но теперь, наконец, достигшей своего полного выражения и апогея, акцентной, если иметь в виду стихосложение, или акцентно-тактовой континуальной («дифференциальной») музыкальной ритмики.

Иначе говоря, вследствие определенных исторических причин, повлиявших отнюдь не только на судьбы искусства, но и на судьбы цивилизации, процесс распада синкретизма временных искусств был динамизирован и ускорен.

Это связано с совершенно особой ситуацией, которую мы обозначили как сильное стадиальное наложение, или скрещение культур. 

История Западной Европы — это история варварских народов и государств, сложившихся на месте погибшей под их натиском Римской, и, что особенно важно христианизированной империи. Наша культурно-историческая гипотеза заключается в том, что в результате этого наложения, этой принципиальной негомогенности, образовалось нечто, до сих пор небывалое в мировой истории. А именно: мо вело к образованию мировой цивилизации со всеми ее специфическими особенностями. 

Дуалистичность Средневековья выразилась в процессе культурной диффузии: в христианизации варварства (что тривиально), и в глубинной варваризации антично-христианского наследия. Значение и масштабы последствий этой варваризации огромны. Вся последующая динамика развития музыкального языка связана с этой непрекращающейся диффузией разных культурных стадий. 

Причем весьма активной, до поры до времени «немой», то есть не имеющей письменных памятников, стороной здесь была так называемая народная и  светская музыка устной традиции, то есть музыка, связанная с собственной историей варварских народов, населяющих Западную Европу.

История церковной музыки в Средние века и в эпоху Ренессанса может быть понята только с учетом этого непрекращающегося мощного влияния народного «варварско-христианского» и светского искусства.

Так мы подошли к основному вопросу: чем же объясняется такой необычно короткий период существования стадии квантитативного ритма в Западной Европе? Эта одна из загадок, разрешение которой в полной мере и с полной уверенностью вряд ли возможно. Возможны лишь некоторые гипотезы.

Наша основная гипотеза, уже высказанная выше, заключается в самом факте гетерогенности этой культуры, вследствие чего произошло сильное стадиальное наложение. В силу этого эволюция элементов, составляющих культуру, была динамизирована, интенсифицирована. Произошло в определенном смысле ускорение исторического времени.

 В области развития музыки и связанной с ней на первых стадиях литературы это можно объяснить тем, что рядом с развивающейся устной традицией на народных языках уже существовала письменная, сначала монастырская, затем университетская культура. Причем существовала не пассивно, а чрезвычайно активно, и этим ситуация радикально отличается, скажем, от Древнего Египта, где письменность носила закрытый эзотерический жреческо-бюрократический характер.

Письменная культура сознательно и энергично шла на контакт и взаимодействие с устной культурой "немотствующего большинства", с культурой "простецов". 

Этот постоянный активный контакт привел к тому, что устная культура в XIV, а в Италии уже в XIII веке обрела свою письменность  (литература на светских языках, развитая нотация) и стала стремительно преобразовываться в культуру книжного типа, что позднее было подкреплено эпохальным изобретением книго- и нотопечатания, что, в свою очередь, изменив семиотически-коммуникативную ситуацию, изменило тем самым и всю структуру временных искусств.

Тотальное стремительное превращение в XIII-XIV вв., когда только началось восхождение Запада к своему классическому апогею, устной культуры сначала в письменную, затем, начиная с XVI в., в книгопечатную сразу лишило квантитативную ритмику ее основной коммуникативной функции — мнемонической функции фиксации произведений синкретического устного творчества и тем самым лишило ее главной основы своего существования.

Как только это произошло, стихосложение, быстро отделившись от музыки как формы, чем она являлась еще в куртуазной лирике, стало развиваться как уже чисто речевое искусство в сторону речевой акцентной ритмики, а музыка, освободившись от обязанности быть формой для поэзии и танца, обретя собственную письменность, а затем нотопечатание, стала превращаться в абсолютно самостоятельное искусство со своей специфической ритмической, метрической, ладовой и коммуникативной структурой.

Тенденции этого процесса уже ясны начиная с ars nova. Мензуральная система освобождается от понимания ритмических модусов как канонических последовательностей временных величин. Своеобразным и чрезвычайно важным переходным явлением оказывается сохранивший этот принцип, но видоизменивший его, так называемый изометрический мотет. Мензуральная музыка начинает переходить от принципа складывания пропорциональных и чаще неравных временных отрезков (результатом этого сложения и были модусы ars antiqua) к принципу деления времени на все более мелкие равные доли, мензуры или модусы в более позднем понимании. 

Характерным является то, что центральными жанрами переходной мензуральной эпохи XIV-XVI вв. становятся месса и мадригал. Это, судя по всему, одни из первых в истории музыки жанров, где не стихи создаются на заданную музыкальную, мелодическую и ритмическую форму, а наоборот — музыка начинает сочиняться на стабильный литературный текст, каким, например, является основной текст литургии /Missa ordinarium/.

Таким образом, музыка постепенно начинает выполнять ранее совершенно не свойственную ей функцию — функцию интерпретации словесного текста, и это связано именно с изменением семиотической ситуации, с изменением отношений в системе культурной коммуникации. Таким образом музыка из статичного искусства "этоса" становится постепенно динамичным искусством "непрерывного аффекта' что произошло и было в полной мере осознано к началу XVII века.