Есть в истории оперы произведения, которые живут столетиями благодаря гениальной музыке. Есть другие — благодаря захватывающему сюжету. А есть и такие, которые продолжают существовать главным образом потому, что время от времени находятся великие певцы, способные вдохнуть жизнь в довольно сомнительное сочинение.

К последней категории я бы отнёс оперу Луиджи Керубини «Медея», которую мне довелось вновь услышать в нью-йоркской Метрополитен-опере.

Сразу скажу: спектакль произвёл сильное впечатление. Но отнюдь не благодаря композитору и его либреттисту. Напротив, чем больше я слушал эту музыку и следил за развитием действия, тем сильнее убеждался, что перед нами произведение весьма несовершенное. И тем больше восхищался артистами, которые сумели превратить его в настоящий театральный вечер.

Но обо всём по порядку.

Медея — женщина, которая убила своих детей

Миф о Медее — один из самых страшных и одновременно самых загадочных сюжетов мировой культуры. Его история уходит в глубокую древность, задолго до возникновения театра, оперы и даже классической греческой трагедии.

Медея — дочь царя Колхиды Ээта, внучка бога Солнца Гелиоса, волшебница, обладающая сверхъестественными способностями. Она влюбляется в греческого героя Ясона, прибывшего в Колхиду за золотым руном. Ради любимого человека Медея предаёт свою семью, помогает Ясону добыть руно, бежит вместе с ним и совершает страшные преступления.

Но главное преступление ещё впереди. После долгих странствий Ясон решает оставить Медею и жениться на дочери коринфского царя Креонта, которую зовут Глаук (по-русски принято называть ее Главка, а Еврипид вообще не называет ее по имени). Для Медеи это не просто измена. Это уничтожение всего, ради чего она жила. И тогда она решается на чудовищную месть: убивает соперницу, её отца, а затем и собственных детей, рождённых от Ясона.

Именно эту версию истории сделал бессмертной Еврипид в своей трагедии «Медея», написанной в 431 году до нашей эры.

Замечу, что миф существовал в различных вариантах, и далеко не во всех Медея сама убивала своих детей. Но именно Еврипид придал этой истории ту психологическую глубину, которая продолжает потрясать человечество уже почти две с половиной тысячи лет.

История Медеи имеет много версий.

После Еврипида к Медее обращались многие писатели и драматурги. Сенека создал собственную трагедию, Корнель написал свою «Медею», а в XIX веке австрийский драматург Франц Грильпарцер представил героиню как трагическую чужестранку, отвергнутую обществом.

В XX веке появились новые трактовки этого сюжета. Вспомним хотя бы знаменитый фильм Пьера Паоло Пазолини с Марией Каллас в главной роли. Когда-то я видел этот фильм, и был поражен, что Мария Каллас — еще и прекрасная драматическая актриса. В этом фильме все выглядит как Древняя Греция, и Каллас вполне вписывается в этот пейзаж. И к тому же она чистокровная гречанка.

Каждая эпоха находила в Медее что-то своё.

Для древних греков это была история о страстях, преступлении и мести. Для романтиков — о разрушительной силе любви. Для современных авторов — ещё и история женщины, которую предал мужчина и отвергло общество.

Но есть вопрос, на который никто не может дать окончательного ответа: можно ли хоть чем-то оправдать мать, убивающую собственных детей?

Я думаю, что нельзя.

Можно понять её отчаяние. Можно сочувствовать её одиночеству. Можно ненавидеть Ясона. Но оправдать убийство детей невозможно.

И в этом заключается главный парадокс истории Медеи: перед нами одновременно страдающая женщина и чудовищная преступница. Как передать этот парадокс в музыке?

Вот здесь и начинаются проблемы.

Луиджи Керубини — великий композитор или великая репутация?

Луиджи Керубини родился во Флоренции в 1760 году. Он был младше Моцарта всего на четыре года, пережил Бетховена и умер в Париже в 1842 году.

Это был чрезвычайно образованный, профессиональный, уважаемый музыкант. Бетховен высоко ценил Керубини. Его уважали многие современники. Он занимал важнейшее положение во французской музыкальной жизни, а с 1822 года возглавлял Парижскую консерваторию.

И всё-таки есть существенная разница между репутацией композитора среди коллег и той жизнью, которую его музыка продолжает вести спустя столетия. Керубини написал множество опер, духовных и инструментальных сочинений. Но сколько из них сегодня действительно живёт на сцене? Очень немного.

Самые известные его оперы — «Лодоиска», «Водовоз», «Медея». Но даже последняя появляется в репертуаре главным образом тогда, когда находится выдающаяся певица, готовая взяться за заглавную партию.

Почему?

Вообще-то есть не мало композиторов, которые написали множество опер, но в памяти людей осталась лишь одно сочинение. Ну например, Леонкавалло написал несколько опер, но все знают только «Паяцы». Пьетро Масканьи — только одна опера живет «Сельская честь», а он написал их 15. Ферруччо Бузони — иногда играют его оперу «Доктор Фауст» и все… Этот список можно продолжать.

В этой же серии — Луиджи Керубини. Оперта «Медея» известна всем меломанам. Все остальное забыто.

Мне кажется, ответ довольно прост: Керубини был превосходным профессионалом, но далеко не всегда обладал тем удивительным мелодическим даром, который отличает величайших оперных композиторов. В его музыке много мастерства, много правильности, много драматической риторики. Но слишком мало того, что заставляет сердце слушателя биться сильнее.

Разумеется, здесь можно возразить: Керубини принадлежит другой эпохе, он работал на границе классицизма и романтизма, его нельзя оценивать по законам Верди или Пуччини.

Согласен. Такое было его время.

Но ведь Моцарт, живший практически в то же время, умел создавать совершенно живых людей из нескольких музыкальных фраз! А Глюк ещё раньше сумел наполнить античные сюжеты огромным эмоциональным содержанием.

У Керубини всё гораздо сложнее.

Его музыка часто кажется мне слишком тяжеловесной, слишком многословной. Оркестр работает напряжённо, гармонии становятся всё более мрачными, вокальные партии требуют невероятных усилий.

А настоящего музыкального откровения всё нет.

Есть, конечно, эффектные эпизоды, сильные драматические кульминации, выразительные оркестровые страницы. Но между ними тянутся длинные пространства музыки, которая скорее иллюстрирует драму, чем создаёт её.

В этом смысле «Медея» — любопытный пример оперы, где музыкальная сложность далеко не всегда равнозначна музыкальной глубине.

Либретто

Здесь стоит вспомнить человека, имя которого сегодня почти забыто.

Франсуа-Бенуа Гофман (François-Benoît Hoffmann, 1760–1828) был французским драматургом, журналистом, литературным критиком и либреттистом.

Он родился в том же году, что и Керубини, и был достаточно заметной фигурой парижской культурной жизни конца XVIII — начала XIX века.

Гофман писал либретто не только для Керубини, но и для других композиторов, в частности для Этьенна Мегюля. Его интересовали серьёзные исторические и мифологические сюжеты, нравственные конфликты, сильные страсти.

Для «Медеи», впервые поставленной в Париже в 1797 году, он использовал античную традицию, прежде всего трагедию Еврипида, а также наследие французского классицистического театра.

Но почему история, которая у Еврипида потрясает своей психологической точностью, в опере Керубини нередко кажется такой условной?

Мне кажется, виноват прежде всего либреттист.

У Гофмана герои слишком часто не разговаривают, а декламируют. Они произносят высокопарные фразы, сообщают о своих страданиях, клянутся, проклинают, угрожают.

Но где настоящие люди?

Где тончайшая психология, которая делает трагедию Еврипида столь современной?

Ясон выглядит довольно банальным предателем. Его новая невеста — почти исключительно невинной жертвой. Креонт — традиционным суровым властителем. А Медея вынуждена почти всё время находиться в состоянии предельного эмоционального напряжения. В результате драматургия становится однообразной.

Если героиня с самого начала почти на грани безумия, куда ей двигаться дальше?

Великие трагедии строятся на развитии характера, на изменении человеческого сознания. Здесь же слишком часто происходит лишь увеличение громкости.

Гофман, конечно, не был бездарным литератором. Но именно в «Медее» его драматургия кажется мне недостаточно тонкой. А Керубини, вместо того чтобы преодолеть недостатки либретто средствами музыки, нередко их усиливает.

Почему же «Медея» продолжает жить?

Ответ известен: Мария Каллас.

Конечно, опера существовала и до неё. Но именно Каллас в середине XX века вернула «Медее» настоящую международную славу. Её исполнение стало легендарным. Она пела эту партию во Флоренции, Милане, Далласе, Лондоне и других городах. В 1953 году знаменитая постановка во Флоренции под управлением Витторио Гуи стала важнейшим событием в истории возрождения оперы.

Позднее Каллас исполнила Медею в постановке Леонарда Бернстайна в миланском театре Ла Скала. Именно благодаря Каллас публика вновь открыла для себя это сочинение.

Но здесь я хотел бы высказать несколько еретическую мысль.

Может быть, Каллас прославила не столько оперу Керубини, сколько саму себя в этой опере?

Ведь Медея предоставляет великой трагической актрисе колоссальные возможности. Здесь можно показать любовь, ревность, отчаяние, ненависть, материнскую нежность и безумие. А Каллас была не просто певицей. Она была одной из величайших трагических актрис музыкального театра XX века.

И, возможно, именно её гений заставил публику поверить, что перед ней музыкальный шедевр.

Хотя на самом деле это был прежде всего шедевр исполнительского искусства.

Метрополитен-опера: красивый, но спорный спектакль

Нынешняя постановка «Медеи» в Метрополитен-опере принадлежит режиссёру Дэвиду МакВикару.

Это спектакль, впервые представленный в Мет в 2022 году. И хотя нынешнее возобновление не является премьерой, оно даёт возможность оценить режиссёрскую концепцию. В 2022 году мне не довелось увидеть этот спектакль.

МакВикар — режиссёр опытный, умеющий работать с большими сценическими пространствами и с певцами.

И в «Медее» есть немало удачных решений.

Прежде всего, он не пытается превратить древнегреческую трагедию в современный политический памфлет. Не переносит действие в офис международной корпорации или на военную базу, не заставляет героев пользоваться мобильными телефонами. За это уже можно сказать спасибо.

Режиссёр старается сохранить ощущение большой трагедии, показать мир, в котором действуют не только люди, но и неумолимые силы судьбы.

Сценография создаёт атмосферу замкнутого, холодного, почти безжалостного пространства.

Однако временами мне казалось, что режиссёр слишком увлекается внешней монументальностью. Персонажи располагаются на сцене красиво, движения тщательно рассчитаны, массовые сцены организованы профессионально. Но всё это не всегда превращается в настоящий драматический театр. Иногда возникает ощущение, что мы присутствуем на очень дорогой иллюстрации к античной трагедии.

Особенно спорным мне показалось оформление костюмов.Художница по костюмам — Дунья Рамикова.

Почему-то герои одеты в наряды, напоминающие эпоху Наполеона, ампир начала XIX века.

Разумеется, режиссёр имеет полное право перенести античный сюжет в любую историческую эпоху. Но такой перенос должен что-то объяснять.

Что именно объясняют эти костюмы? Почему Ясон и Креонт должны напоминать представителей европейской аристократии времён Наполеона? Как это помогает понять трагедию Медеи?

Лично мне подобная стилистика показалась искусственной и даже нелепой. Вместо того чтобы приблизить героев к зрителю, она создаёт дополнительную историческую дистанцию. Получается странная смесь античного мифа, французского классицизма и наполеоновской моды.

Возможно, у художника и режиссёра была своя концепция. Но для меня она осталась недостаточно убедительной.

Впрочем, все эти недостатки отступают на второй план, когда на сцену выходят певцы.

Соня Йончева — настоящая трагическая актриса

Соня Йончева — певица, которую я давно считаю одной из самых интересных артисток современной оперной сцены.

У неё красивый, богатый, насыщенный голос. Но главное — она умеет не просто петь, а создавать характер.

Её Медея — не абстрактная мифологическая героиня и не просто разгневанная женщина.

Это человек, который постепенно теряет последние связи с реальностью.

Йончева замечательно передаёт внутренние противоречия героини. В её исполнении Медея может быть властной, страшной, почти демонической — и вдруг становится совершенно беззащитной.

Особенно впечатляют моменты, когда за внешней жестокостью возникает человеческая боль.

Йончева обладает редким качеством: она умеет сделать психологически убедительной даже музыку, которая сама по себе не всегда кажется достаточно выразительной.

Её вокальная партия невероятно трудна. Керубини требует от певицы огромного диапазона эмоциональных состояний, напряжённой декламации, мощного звучания в драматических кульминациях.

И Йончева справляется с этими задачами с поразительным мастерством.

Но ещё важнее её сценическое присутствие. Когда она находится на сцене, невозможно смотреть на кого-либо другого. Это и есть настоящий оперный артистизм.

Конечно, сравнения с Марией Каллас неизбежны. Но я бы не стал ими злоупотреблять.У каждой большой певицы должна быть собственная Медея. И у Йончевой она есть.

Виктория Каркачева — одно из главных открытий вечера

Если Йончева была ожидаемой звездой спектакля, то Виктория Каркачева произвела на меня, пожалуй, ещё более сильное впечатление. Честно скажу — никогда о ней не слышал.

Молодая российская меццо-сопрано исполняет партию Нерис, служанки и доверенного лица Медеи.

Роль эта не самая большая, но чрезвычайно важная.

Нерис — едва ли не единственный персонаж оперы, который сохраняет человеческое тепло среди всеобщего ожесточения. Она сочувствует Медее, понимает её страдания, но одновременно чувствует ужас происходящего.

Каркачева поёт замечательно. У неё красивый, глубокий, благородный голос, великолепная вокальная школа и удивительная музыкальность.

Особенно хочется отметить её кантилену — способность вести длинную музыкальную фразу естественно, свободно, без малейшего напряжения.

Её знаменитая ария «Ah! nos peines seront communes» стала для меня одним из самых прекрасных моментов всего спектакля. Вот здесь музыка Керубини действительно оживает. В ней появляется то, чего мне так не хватало в других эпизодах: искренность, нежность, человеческое чувство. И Каркачева сумела передать всё это с удивительной простотой.

Никаких внешних эффектов, никакого преувеличенного драматизма. Только прекрасный голос и настоящая музыка. Я бы даже сказал, что именно в исполнении Каркачевой на несколько минут возникает та самая опера, которую мне хотелось бы услышать целиком.

Безусловно, это певица большого будущего. Это настоящее меццо-сопрано, большой диапазон и редкий, красивый тембр.

И я надеюсь, что Метрополитен-опера будет приглашать её всё чаще.

Майкл Спайрс — от Тристана до Ясона

Отдельного разговора заслуживает американский тенор Майкл Спайрс, исполняющий партию Ясона.

Совсем недавно мы слышали его в одной из самых трудных партий мирового тенорового репертуара — в вагнеровском «Тристане».

И я до сих пор нахожусь под впечатлением от этого исполнения.

Тристан — роль, требующая не только огромного голоса, но и невероятной выносливости, музыкального интеллекта и способности удерживать напряжение на протяжении многих часов.

Спайрс продемонстрировал качества выдающегося певца.

И вот теперь — Ясон у Керубини. Казалось бы, совершенно другой музыкальный мир. Вместо бесконечной вагнеровской мелодии — классическая декламация, вместо гигантских оркестровых волн — сравнительно строгая музыкальная архитектура конца XVIII века.

Но Спайрс чувствует себя здесь совершенно уверенно. У него редкий по своим возможностям голос, сочетающий теноровую яркость с плотностью и насыщенностью более низкого регистра. Он умеет петь и героически, и лирически. Прекрасно владеет стилем, хорошо чувствует музыкальную фразу.

Однако есть проблема, которую не может решить даже такой певец.

Сам Ясон в этой опере — персонаж довольно неинтересный. Он предал женщину, которая ради него пожертвовала всем. Но в либретто ему почти не предоставлено возможности объяснить собственную внутреннюю драму. Он то оправдывается, то раздражается, то пытается сохранить достоинство.

А в результате выглядит довольно банальным человеком.

Спайрс делает всё возможное, чтобы придать ему масштаб. И если Ясон в этом спектакле всё-таки вызывает интерес, то это прежде всего заслуга певца, а не композитора и либреттиста.

Гофмана. Не поверил в художественную необходимость наполеоновских костюмов.

Но я ещё раз убедился, что настоящие певцы способны совершать чудеса.

И если когда-нибудь мне снова предложат послушать «Медею» с Соней Йончевой, Викторией Каркачевой и Майклом Спайрсом, я, пожалуй, соглашусь.

Остальные исполнители и дирижер 

Хочется похвалить и других участников спектакля.

Вообще, уровень вокального исполнения в Метрополитен-опере остаётся чрезвычайно высоким. Даже в произведении, которое я не могу назвать музыкальным шедевром, здесь можно услышать первоклассное пение.

И это ещё раз подтверждает простую истину: великий оперный театр определяется не только репертуаром, но прежде всего качеством исполнителей.

Отдельно отмечу оркестр. Музыка Керубини требует точности, ясности фактуры, строгого ритмического рисунка и одновременно большой драматической энергии. Дирижёр Карло Рицци уверенно ведёт спектакль, хорошо поддерживает певцов, не позволяет оркестру превращаться в бесформенную массу звука.

Особенно удаются драматические эпизоды, в которых напряжение постепенно нарастает и достигает мощной кульминации. Впрочем, даже великолепный оркестр не может полностью скрыть недостатки партитуры.

И здесь мы снова возвращаемся к главному вопросу.

Можно ли считать «Медею» великой оперой?

Я понимаю, что мой ответ вызовет возражения у многих любителей музыки.

Ведь Керубини — признанный классик. Его высоко ценил Бетховен. «Медея» занимает почётное место в истории оперного театра. Её исполняли величайшие певицы XX и XXI веков.

Всё это правда.

Но историческое значение произведения и его художественное совершенство — далеко не одно и то же.

Можно уважать композитора, признавать его влияние на современников и последующие поколения — и одновременно не испытывать особого восторга от конкретного сочинения.

Мне кажется, что «Медея» страдает от нескольких принципиальных недостатков. Прежде всего — от музыкальной однообразности. Керубини умеет создавать драматическое напряжение, но ему трудно долго поддерживать интерес слушателя исключительно музыкальными средствами.

Во-вторых, в опере слишком мало ярких, запоминающихся мелодий. Разумеется, мелодическая красота — не единственный критерий качества оперы. Но ведь даже самые сложные музыкальные трагедии Вагнера наполнены темами, которые навсегда остаются в памяти.

А что мы уносим с собой после «Медеи»? Несколько сильных эпизодов, прекрасную арию Нерис, отдельные оркестровые моменты.

Но прежде всего — впечатление от певцов.

В-третьих, драматургия произведения слишком прямолинейна.

Медея страдает, Медея угрожает, Медея мстит. Но её внутренний мир раскрывается гораздо менее подробно, чем у Еврипида.

И наконец, самое главное.

Великая опера должна создавать собственную художественную реальность, в которой музыка открывает такие глубины человеческой души, какие невозможно передать словами.

Именно это происходит в «Дон Жуане» Моцарта, в «Травиате» Верди, в «Тристане и Изольде» Вагнера, в «Борисе Годунове» Мусоргского.

А в «Медее» Керубини музыка слишком часто остаётся лишь сопровождением трагедии, своего рода аккомпанемент для драматургии.

И все-таки — браво!

Я довольно сурово отзываюсь об опере Керубини, критикую либретто Гофмана, не во всём принимаю режиссёрскую концепцию Маквикара и решительно не понимаю странных наполеоновских костюмов.

Но при этом я совершенно не жалею, что провёл вечер в Метрополитен-опере.

Более того, я получил огромное удовольствие.

От Сони Йончевой, которая создала настоящий трагический образ.

От Виктории Каркачевой, чей великолепный голос и замечательная музыкальность стали одним из главных украшений спектакля.

От Майкла Спайрса, ещё раз доказавшего, что он принадлежит к числу самых интересных теноров нашего времени.

От прекрасного оркестра и высокого уровня всего спектакля.

И я снова подумал о том, что опера — удивительное искусство.

В театре можно поставить прекрасную пьесу и получить плохой спектакль.

Но бывает и наоборот: произведение весьма несовершенное превращается благодаря великим артистам в событие, которое надолго остаётся в памяти.

Именно это произошло с «Медеей».

Я не стал больше любить музыку Керубини. Не изменил своего мнения о либретто Гофмана. Не поверил в художественную необходимость наполеоновских костюмов.

Но я ещё раз убедился, что настоящие певцы способны совершать чудеса.

И если когда-нибудь мне снова предложат послушать «Медею» с Соней Йончевой, Викторией Каркачевой и Майклом Спайрсом, я, пожалуй, соглашусь.