Для начала как относиться к передвижникам? Вопрос не праздный.

Во-первых, у нашей плохо образованной интеллигенции принято кривиться в адрес передвижников. Причем не совсем понятно почему. То ли потому, что они реально слишком засмотрены. Особенно теми, кто застал советское школьное детство. То ли наша интеллигенция просто вообще и априорно не любит и не ценит ничего отечественного. То ли у нее сформировался эдакий провинциальный и убогий стереотип «прааадвинутости», которому наши передвижники не соответствуют. И правда как-то не очень их жалуют и вообще мало о них говорят на Западе, для нашей безмозглой интеллигенции мнение Запада – закон непререкаемый.

Действительно для Запада, как некоторые думают, русское искусство – это икона и авангард. То, что между, почитается нашими поликушками отставшим, внутренне посконным или, в лучшем случае, догоняющим, хотя и неизменно вторичным и эпигонским. Вот весь этот провинциальный мусор нашим интеллигентствующим просто необходимо выбросить из головы. И проблема вторичности передвижников – совершенно дурацкая. И никакого отношения она к реальному искусствоведению, постижению искусства не имеет. Заговаривающие об этом люди – абсолютные дилетанты и идиоты. И пусть их.

Хотя отчасти их и можно понять. Наше искусство 19 века действительно имеет скудную рыночную (символическую и монетарную) капитализацию. Но не по причине незначительности этого искусства. Просто случилась классическая для нашей страны история. Русские опять украли у всего мира свое собственное искусство. Так получилось, что основная масса произведений передвижников после 1917 года оказалась в государственных музейных собраниях. Да и уже в 19 веке основные шедевры делились двумя центрами коллекционерской силы – Третьяковым и царской фамилией.

Вообще, к сожалению, нужно признать, что даже к концу 19 века в России так и не сложился полноценный художественный рынок, способный создавать стоимость, как символическую, таки монетарную. Грустно признавать, но мы за последние 300 лет так и не научились создавать рынки с их ликвидностью, правилами, страхованием и перестрахованием, капитализацией и вообще играми в учреждение стоимости. И все наши великие коллекции собирались здесь не по законам рынка, а если по законам рынка, то не здесь. – Екатерина Великая, Базилевский, Семенов-Тяньшанский, Ровинский, Щукин, морозовы, Лихачев, Голенищев, Мосолов и дор. Это удивительно, но почти все музейного значения вещи передвижников не были распробованы рынком, не мобилизовывались большие силы интерпретаторов (кроме немного юродивого даже Стасова), а потом очень рано монополистом на интерпретацию вообще стало государство по имени СССР.

Имеет ли все это отношение к ценности или неценности живописи передвижников? Никакого. Передвижники – это очень трендовое для тогдашнего европейского искусства 19 века явление. И в значительной степени даже аномальное. В какие «измы» наши передвижники вписывались? В почти все сразу и никакие. Был у нас и свой ориентализм высочайшей пробы. Был и историзм, я бы даже назвал его вестернизмом. Был натурализм. Можно найти операционные импрессионизм и фовизм даже (у Верещагина, например). Было нормальное для исторической живописи это самое историческое живописное «кино», которое тогдашняя публика умела смотреть. Вроде все было, но было немного или много другое. Была продлена, длилась линия русской аномальности – еще от Смолянок Левицкого, ведут М. Воробьева, сакрального пленера Венецианова, пейзажей А. Иванова. Была попытка второго пути, была попытка своего ответа на вызов фотографии, на вызов панлитературности, текстового империализма того времени.

Русская живопись выдала свою реакцию. Это был не импрессионистический эскапизм, бегство, паническое бегство с поля боя. Это был… я его отчасти называю живописным шоу-бизнесом (улыбка). Чем-то таким, что граничило едва не с фотослопом (по аналогии с сегодняшним нейрослопом) 0 строго говоря, портретный Крамской можно отнести к фотослопу, Крамской и начинал как ретушер фотографий. У русского живописного шоу-биза много дорожек. Это масляная бутербродность и фактурность Репина, это почти фильмовость Верещагина, это уже запредельно спецэффектный шоу-биз Айвазовского и Куинджи. Но это безумно интересный второй путь, встреча с фото с открытым забралом. Это достижение импрессионистического эффекта иными методами.

Русские вариации реализмов – это еще не описанный и не картографированный необитаемый остров величия и художественной сверхсостоятельности. Каждый русский передвижник заслуживает предельно пристальной монографичности. Но начать нужно хотя бы с попыток каталогов-резоне, коих для передвижников, и это просто удивительно, нет ни одного. До сих пор! Никто толком не знает всего свода творений этих художников. Рябушкин и Иванов вдруг могут оказаться даже не операционными, а самыми настоящими импрессионистами, например. Кстати, наше Поморье, наш северный Живерни, даже нормальной сводной выставки не заслужил. Была одна попытка в позднем СССР хорошей выставки на эту тему, но и только. Собранные воедино шахтеры Касаткина могут произвести впечатление оглушающее. И такие примеры можно перечислять долго. Собственно качественного разговора о передвижниках еще не было. И понятно почему. Потому что это сложно, это требует усилия суверенного мышления и … любви, операционной любви.

И хватит уже мусолить это их отрицание Академии. Передвижники – законные дети этого удивительного явления в истории русского искусства, великого эпицентра русского искусства, великого ордена русского искусства – Академии художеств. Ну чего не бывает в больших семьях?))