После пожара Андрей Якунин остался без дома с шестью детьми. Но, вспоминает он, семья почти не почувствовала себя бездомной: рядом были люди, которые помогли. У многих подопечных тюменского центра «Милосердие», которым он руководит, такого круга поддержки нет.
Больше четверти века психиатр-нарколог Якунин помогает людям с зависимостями и тем, кто остался без дома. Он признает, что спасти удается не каждого. Среди сотрудников центра есть его бывшие подопечные, а тем, кто уходит жить самостоятельно, здесь оставляют возможность вернуться.
— После пожара вы остались без дома с шестью детьми. Как ваша семья из этого выбралась?
— Мы остались без крыши над головой, без денег, без всего. Но люди вокруг откликнулись. Уже на следующий день товарищ предоставил нам квартиру, которая у него пустовала. Через месяц знакомые помогли купить дом, а потом сами выплатили за него ипотеку. Мы и сейчас в нем живем.
Всю жизнь я помогал другим, а когда сам оказался в нужде, меня не оставили. Для меня в этом проявляется Божья помощь. Мы месяц были бездомными, но практически этого не почувствовали.
— А когда вы впервые задумались о том, каково жить на улице?
— В 2000 году я приехал в монастырь к архимандриту Ипполиту Халину. Первые три ночи провел на улице. Холодно, нечем укрыться, нечего подложить под себя, невозможно спать. Я за три дня измучился, а люди так живут годами. Тогда я впервые почувствовал к бездомным уважение. Жизнь на улице очень тяжелая.
Но я не начал сразу после этого заниматься помощью бездомным. Сначала помогал людям с зависимостями. Постепенно стало ясно, насколько эти проблемы связаны. Зависимость может привести человека к потере семьи, жилья, всех социальных связей. Я прошел этот путь и как родственник: помогал своему брату, который в конце концов тоже стал бездомным.
— Что удерживает вас в этой работе столько лет?
— Отец Ипполит принимал всех: людей с алкогольной и наркотической зависимостью, бездомных, освободившихся из мест лишения свободы. К нему съезжались со всей страны. Он всем помогал. Когда мы встретились в последний раз, он сказал мне: «Теперь вы наш человек, будем вместе работать».
Миллион раз я хотел все это бросить, и ни разу не получилось, слава Богу. Сейчас понимаю, что это и есть моя профессиональная деятельность как психиатра и нарколога. Людям, которые приходят к нам, часто нужна именно такая помощь. Для меня служение врача особенно важно, когда человек не может заплатить за лечение.
— Почему ребенку или животному часто легче сочувствовать, чем взрослому человеку?
— Их воспринимают как более уязвимых. А о взрослом думают, что он должен сам справляться со своими проблемами. Или что он сам виноват и помогать ему бесполезно. Нам приходится объяснять, почему взрослый человек в конкретной ситуации не может справиться самостоятельно.
Среди людей, которым мы помогаем, есть выпускники детских домов. Когда они были детьми, им помогали. Они выросли, но по-прежнему нуждаются в поддержке, потому что самостоятельно преодолеть свои трудности не могут.
— Что вы отвечаете человеку, который говорит: он сам пил, сам потерял семью и жилье — почему я должен ему помогать?
— Никто не должен. Каждый сам решает, готов он помочь или нет. Но представьте: к врачу приходит пациент с заболеванием, на которое повлиял его образ жизни. А врач отвечает: «Ты сам виноват, не буду я тебе помогать». Разве так можно?
Человек, который нуждается в нашей помощи, уже ее достоин. Как он этой помощью распорядится — другой вопрос. Может злоупотребить нашим доверием, и тогда мы сделаем выводы, иначе выстроим отношения. А может изменить свою жизнь. Заранее этого не предугадаешь.
При этом я не считаю, что нужно снимать с человека ответственность за собственные решения. Ему важно самому участвовать в изменении своей жизни. Есть то, что можем сделать мы, и то, что может сделать только он.
— Как выглядит первый день человека, который попал к вам с улицы?
— Его принимают, согревают, помогают помыться, переодевают, кормят. Его осматривают дезинфектор, медик, с ним беседует социальный администратор. Но главное в первый день — дать безопасное место, где можно отдышаться и собраться с мыслями.
Человек не всегда сразу может сформулировать, что ему нужно. Бывает, просит об одном, а помощь необходима гораздо более серьезная. Когда появляется доверие, он начинает откровеннее рассказывать о себе. Тогда мы лучше понимаем его ситуацию и вместе определяем, что делать дальше.
— В книге «Медицина для бездомных» вы пишете, что человек должен быть субъектом, а не объектом помощи. Что это означает в обычной жизни?
— Объект — это стул. Мы можем взять его и переставить туда, куда захотим. С человеком так не получится. Можно забрать его с улицы, куда-то устроить, а он потом сам уйдет обратно. Потому что мы не выстроили с ним отношения, не поняли, что для него важно, не помогли ему захотеть перемен.
Нам может казаться, что мы лучше знаем, как ему жить. Но помочь получится в той мере, в какой он готов принять помощь и участвовать в этом процессе.
Какую часть пути ему нужно пройти самому? Ту, которую он может пройти сам. На одном этапе его, условно говоря, нужно взять на руки и унести в безопасное место. На другом — поддержать, пока он учится справляться. Когда человек уже может работать, обеспечивать себя, выстраивать отношения с окружающими, мы перестаем решать эти вопросы за него.
— Со стороны решение часто кажется простым: восстановить паспорт, найти работу. Почему этого бывает недостаточно?
— Если человек продолжает употреблять алкоголь или наркотики, если у него тяжелое психическое расстройство, одних внешних условий мало. Ему нужны лечение и дальнейшая поддержка.
И трудовая реабилитация — отдельная работа. Некоторым приходится заново привыкать к режиму труда и отдыха, учиться общаться в коллективе, отвечать за свое дело. Сначала для этого нужны более гибкие условия. Только потом человек сможет устроиться на обычную работу. А кому-то специально организованная среда будет нужна и дальше. У всех разные возможности.
— В больничной выписке может быть написано: продолжить лечение по месту жительства. Что происходит, если места жительства нет?
— Человек возвращается на улицу. Лечения там нет, состояние ухудшается, и он снова попадает в больницу за экстренной помощью — если остается жив. Например, после ампутации нужны перевязки и долечивание. Если их нет, снова возникают осложнения.
Поэтому я убежден, что медицинская служба должна работать внутри приюта. Многие из тех, кто приходит к нам, нуждаются в лечении. А лечение человека, который после приема у врача возвращается на улицу, дает совсем другой результат, чем помощь в условиях приюта.
Сами по себе документы тоже не решают всех проблем. Даже имея их, человек в ситуации бездомности не всегда может получить необходимую помощь: нужно, чтобы было куда обратиться и где продолжить лечение.
— Вы много говорите о вере. А неверующий человек может получить у вас полноценную помощь?
— Да, и медицинскую, и социальную, и помощь с трудоустройством. Мы не навязываем религию.
Я как верующий человек считаю важным помочь найти новые цели, смысл, ценности, на которые можно опереться. Но и атеист может найти для себя созидательный смысл, поставить новые цели. Важно, чтобы человек мог воспользоваться нашей помощью и начать жить иначе.
— Человеку не всегда есть куда вернуться, даже если родственники живы?
— Да. Очень часто за разрывом отношений стоят потерянное доверие, боль, какие-то травмирующие события. Когда мы связываемся с родными, можем услышать: вы не знаете, какой он. За этим может быть долгая история.
Бывает и наоборот: сам человек стыдится своего положения, отказывается искать родственников, хотя знает, где они. С этим стыдом тоже приходится работать.
Иногда близкие помогают, пока человек живет у нас: приходят, приносят продукты, заботятся, но домой взять его не могут. Возвращение в семью вообще не всегда хороший результат. Если там употребляют алкоголь, например, это может быть опасно для его трезвости. Нам важно, чтобы он менял свою жизнь, а отношения с родными, если есть такая возможность, восстанавливаются постепенно.
— Вы называете пожизненное сопровождение своего рода аналогом семьи. Что дает человеку знание, что он может вернуться?
— Я заметил: когда человек знает, что есть люди, к которым можно обратиться, он легче переносит кризис. Сначала ищет силы справиться сам, а если не получается — приходит к нам повторно.
Мы не станем ему так же близки, как родители, братья, сестры. Но у многих наших подопечных вообще никого нет. Семья для большинства из нас — сильная поддержка в трудный момент. У них ее нет.
Поэтому, когда человек уходит от нас, мы говорим: ты можешь вернуться, можешь на нас рассчитывать. У любого в жизни бывают кризисы. С тем опытом, который пережили наши подопечные, риск снова попасть в беду особенно высок. Им тоже нужно на кого-то опереться.
— Есть человек, которого вы до сих пор вспоминаете, хотя спасти его не удалось?
— Мой брат. Двадцать лет я ему помогал. Он пытался что-то сделать, боролся, но в конечном счете погиб из-за употребления наркотиков. К тому времени он уже стал бездомным. Последним местом, где он жил перед гибелью, был мой центр.
И здесь вопрос: что мы понимаем под помощью, что считаем результатом? Удалось ли помочь? Удалось продлить ему жизнь на двадцать лет. Но спасти не удалось. Есть границы наших возможностей. Мы не можем прожить жизнь за другого человека.
— Если человек пока не хочет ничего менять, вы все равно будете помогать?
— Смотря что называть помощью. Накормить, дать крышу над головой, восстановить документы мы можем. Человек при этом может продолжать жить по-прежнему. Но привести его к самостоятельной жизни без его собственного участия не получится.
Это не означает, что нужно заранее ставить на нем крест. Надо выстраивать доверие, разговаривать, помогать ему найти свое место в жизни.
При этом у нас есть границы. Например, если поведение человека угрожает другим проживающим, мы можем отказать в конкретном виде помощи. В разных отделениях разные условия. Там, где человек уже может двигаться дальше, требования к нему выше.
— А что вы считаете успехом? Обязательно ли человек должен начать полностью самостоятельную жизнь?
— В каждой ситуации успех свой. Для кого-то уже результат, что он больше не на улице, у него появилось время подумать о своей жизни. Для другого — трезвость, работа, самостоятельное жилье. Для того, кто не может жить сам, — устройство в дом-интернат.
Есть выпускники нашей программы, которые вернулись в семьи, уехали в другие города, работают. Кто-то остается жить и работать в «Андреевской слободе». Один из наших выпускников жил там после реабилитации, потом заболел раком. Сейчас он снова у нас, проходит лечение. Вот так и продолжается сопровождение.
— Бывшие подопечные становятся вашими коллегами?
— Да, часть наших сотрудников — люди, которые сами прошли через бездомность и зависимость. Они нашли себя в этой работе. Некоторые говорят: раньше я жил непонятно как, а теперь хочу принести пользу другим.
Они становятся наставниками для тех, кто только пришел. Помогают как равный равному и своим примером показывают, что изменения возможны. Для нас это одна из важных задач: помочь человеку стать членом команды.
— Ваша книга подробно описывает устройство помощи. Такой опыт можно перенести в другой город, или все держится на конкретном человеке?
— Да. В другом регионе можно выстроить такую же систему помощи, сформировать команду, наладить взаимодействие с органами власти. В каждом регионе есть человек, способный объединить вокруг себя других и организовать эту работу.
Без участия государства системную помощь не выстроить. Мы должны работать вместе с медицинскими и социальными учреждениями, другими службами. Благотворительность играет важную роль, но в одиночку не решит проблему.
Я подготовил проект национальной стратегии преодоления бездомности. Хочу, чтобы у нас была система, которая позволит своевременно помочь любому человеку, оказавшемуся в такой ситуации. Чтобы беспомощные люди не оставались брошенными на улице.
— На что вам труднее всего собирать пожертвования?
— На зарплаты и налоги. Люди готовы помогать конкретному человеку, но за этой помощью стоит команда специалистов, которым тоже нужно платить. Без них помощи не будет.
Иногда говорят: у вас же есть добровольцы. Они делают очень многое. Но организовать всю работу только силами волонтеров невозможно. Каждый день, с утра до вечера, должны работать специалисты. У них должна быть достойная зарплата и социальные гарантии.
Еще есть коммунальные расходы, аренда. Это постоянные затраты, и здесь очень нужна регулярная поддержка, в том числе от бизнеса. Пусть небольшая, но такая, на которую можно рассчитывать.
— Человек может перевести сто рублей и подумать: разве моя помощь что-нибудь изменит?
— Сто рублей от одного человека, может быть, немногое изменят. А сто рублей от ста человек — уже другая сумма. Не каждый может пожертвовать много, но многие могут давать понемногу регулярно. Благодаря этому мы можем оплачивать необходимые расходы и развивать помощь.
— Что за эти годы вы поняли о тех, кого принято считать благополучными людьми?
— Мы все одинаково устроены, просто у нас разные обстоятельства и разные возможности. У кого-то больше сил, есть имущество, близкие. А кому-то на определенном отрезке жизни не хватило того, на что можно опереться.
Мы нужны друг другу. Тому, кто делится, это тоже важно: так мы учимся состраданию, бескорыстию, учимся отзываться на чужую боль. Чем человек взрослее и более зрелый, тем лучше он понимает свою ответственность за других. Готовность поддержать, поделиться тем, чем можешь, и делает человека взрослым по-настоящему.
— Что вы сказали бы человеку, который еще не оказался на улице, но уже чувствует, что перестает справляться?
— Приходи. Подумаем, как тебя поддержать, как помочь не оказаться на улице и выбраться из этой ситуации. Не надо дотягивать до конца. Нужно искать поддержку раньше.