Свобода с оговорками: как живут независимые театры
Что вы можете предложить зрителю, чтобы он слез с дивана, где так удобно смотреть рилсы, и пришёл в театр?

Татьяна Лукьянова: Прежде всего совместное переживание. Сейчас на него большой запрос, поэтому появляются книжные клубы, киноклубы с обсуждением, комьюнити. Театр в последние годы тоже стал популярнее. Сидеть дома на диване или идти в театр, где вместе со множеством людей разделяешь эмоции, — два совершенно разных опыта.
Согласна, что в театр стоит идти за живым общим переживанием. Но если спектакль не тронул и ни о чём не заставил подумать, диван ничем не хуже…

Мы работаем, чтобы тронуло. Что-то получается, что-то нет. Но в нашем камерном зале на 50 мест действие происходит на расстоянии вытянутой руки, и остаться невовлечённым почти невозможно. Камерность мы используем, чтобы сцена и зал были общим пространством.

Алена Лазько: Недавно мы обсуждали, что театр — это психотерапевтический опыт, сопоставимый с расстановками по Хеллингеру. Ты смотришь на историю, которая, возможно, имеет отношение к твоей жизни, но проживаешь её не ты. На спектакле происходит не только обмен энергией и человеческое взаимодействие: ты «примеряешь» на себя чужой опыт, становишься сопричастен драматургии. В небольшом зале между зрителем и артистами больше доверия, и всё проживается интенсивнее. А за рост популярности театра скажу спасибо хайповым премьерам: поход в театр стал обязательным светским мероприятием и достойной заменой, например, походу в бар. Благодарность всем, кто создаёт этот контекст.

Согласна с Алёной: театр позволяет переживать что-то важное в абсолютно безопасном пространстве. Но зрители разные. Одному важно посмотреть спектакль со «звездой», а в антракте съесть бутерброд и выпить бокал просекко, другой идёт за эмоциональным и интеллектуальным опытом. Мы работаем для второго зрителя — его всегда меньше.

У нас в стране много людей с высшим образованием и сложная школьная программа по литературе. Нас воспитывали потреблять в том числе интеллектуальный контент, а не только шоу и рилсы.
Как вы относитесь к тем, кто ходит на премьеры и превью, потому что «так модно», и щеголяет псевдоинтеллектуальностью?

Если интеллектуальность, настоящая или показная, связана с искусством, это замечательно и двигает индустрию вперёд. Да, не все идут ради спектакля, но всегда есть шанс вовлечься и получить опыт, а не просто фото для соцсетей. Прекрасный тренд!

Тоже не вижу проблемы. Во все времена в любом виде искусства было светское и, как антитеза, андеграунд. Мы скорее андеграунд, который делает театральную жизнь насыщеннее, смелее, интереснее. В отличие от больших статусных институций, маленькие театры мобильнее, они готовы к поискам и экспериментам.
Кажется, сегодня в чести лёгкие жанры, чтобы не перегружать зрителя. Или о серьёзном тоже можно говорить легко, чтобы не вгонять людей в ещё большую депрессию? Какой материал сейчас актуален?

В 2023 году я наконец выпустила с Мастерской Брусникина в «Боярских палатах» «Калки» — спектакль про конец света и пандемию, очень красивую постановку с великолепной музыкой. Все, особенно критики, говорили, что сейчас не время! А когда время? Пандемию нужно отрефлексировать. В вопросах формы компромиссов быть не может: она должна быть интересна зрителю. Что до содержания, то не все театры обязаны быть комедийными или музыкальными. Им обычно противопоставляют остросоциальную повестку, но между этими полюсами огромное количество тем, о которых можно говорить по-разному. Задача не в том, чтобы бесконечно отвлекать и развлекать зрителя. Иногда нужно просто дать повод подумать.

В трудное время важно быть честными — как, впрочем, и в любое другое. Не развлекать и не откликаться только на текущую ситуацию, а дать режиссёрам и авторам возможность говорить о том, что их по-настоящему тревожит. У нашего театра есть выбор не развлекать, и при этом мы находим своего зрителя.

Но интеллектуальные развлечения — тоже развлечение и огромное удовольствие.

Абсолютно согласна. У нас есть спектакль по Карлу Марксу «Капитал», его сыграли сто раз, и он местами уморительно смешной. Любая форма годится для серьёзного разговора.
Где проходит граница смелости: как откликаться на то, что вас волнует, и не подвергать себя опасности?

Всё написано в законодательстве Российской Федерации. Подчеркну: мы считаем себя независимыми ещё и в том смысле, что не зависим ни от правой, ни от левой идеологии. Огромное количество тем можно обсуждать вне политического контекста. Давайте, например, поговорим про выгорание — это очень актуально. Театру необязательно освещать новостные колонки.
Что вы понимаете под независимостью театра: независимость от институции, компании, контекста? От чего независим каждый из ваших театров?

Я бы сказала, мы даже более зависимы — прежде всего от зрителей, доноров и артистов, потому что они работают не на постоянной основе. К независимым обычно относят негосударственные театры, но для меня это прежде всего лёгкость и свобода, а значит, возможность эксперимента и творческого поиска.

Если говорить профессионально, «независимый театр» — скорее смысловое определение, и оно некорректно. Но мы постоянно им пользуемся, и оно мне нравится. Независимость — это самостоятельность, мобильность, свобода и ответственность.
Не мнимая ли это свобода? Скорее бремя, которое взваливаешь на плечи.

Конечно, бремя. Обратная сторона этой свободы — финансовая и организационная нестабильность. Но для меня самое главное — возможность работать с теми, с кем хочется и интересно.
Какой материал вы не смогли бы выпустить в государственном репертуарном театре, а в своём можете?

Большинство спектаклей «Среды 21» не вышли бы в государственном театре: ни «Капитал» Нади Кубайлат, ни «Русская смерть. Воспоминание в спектакле» Дмитрия Волкострелова, ни панк-кабаре «Философия другого переулка» Андрея Родионова и Екатерины Троепольской. Личные современные истории, сложные формы вроде «Форума», режиссёрские интерпретации текстов, которым больше двухсот лет, — всё это трудно представить на сцене государственного театра.

А мы все двенадцать лет с момента открытия живём в парадоксе. Репертуар «Театра Труда» строится вокруг человека внутри его работы. Как ни забавно, эта тема интересна зрителям, но не интересна государственным институциям. Последние тридцать лет мы пытаемся отмахнуться от советского, и почему-то именно производственная драма от этого страдает. В частности, очень сложно найти хорошие современные пьесы про человека внутри дела. Но мы продолжаем идти своим путём. Выпустили, например, спектакль про челночников «Свидетели рынка», «Копенгаген» про физиков, «Сталеваров» — очень современную форму со сторителлингом и видеоартом. В общем, планируем оставаться в выбранной нише — важной, но всё ещё не флагманской.
Нужна ли независимому театру из андеграунда широкая популярность?

Конечно, все хотят.

Никто не сидит и не кичится своей андеграундностью. Мы открыто рекламируем себя, продаём билеты и хотим, чтобы в зале не было свободных мест.
Когда независимые форматы выходят к широкой аудитории, приходит «не ваша» публика, которую легко разочаровать. Вы об этом думали?

Искусство — сложная вещь и вообще интимное переживание. Всем не угодишь. Но если веришь в свою миссию, концепцию, идею, то продолжаешь её реализовывать, не стараясь стать понятнее, удобнее, одобряемее.

Общих сценариев развития театра нет, всё зависит от задач и ценностей создателей. Я радуюсь успехам независимых театров: это значит, что зрители начинают исследовать такой формат.
Современному зрителю трудно выдерживать долгие и медленные постановки. Как театр справляется с дофаминовой адаптацией и СДВГ?

Молодых зрителей у нас очень мало. В основном это студенты профильных вузов, театроведы, они с СДВГ справляются и материал выдерживают. Да и про превалирующее клиповое сознание, кажется, сказано с некоторым преувеличением. Театр должен быть разным, в том числе давать пространство побыть с собой, почувствовать что-то, возможно, неприятное, и отрефлексировать это прямо на сцене. Замедление тоже нужно, это может быть сознательный режиссёрский ход. Всё время развлекать и вовлекать зрителя — не единственный путь.
Может ли зритель заскучать в театре? Это нормально?

Может, ничего плохого в этом нет!

Если в какой-то момент действия человек познакомился с собой, со своими реакциями и триггерами, а потом их осознал, то наша задача выполнена.

Наши спектакли сознательно короткие: в час-полтора можно уложить практически любую мысль. Если не уложилась, зритель почитает и вернётся посмотреть постановку ещё раз, так случается нередко. Мы решили привлекать и мужскую аудиторию, которая редко ходит в театр: ей нужно максимально концентрированное действие и чуть-чуть недосказанности. Ещё важно дать зрителю возможность выйти, выпить кофе или вина, обсудить увиденное. Когда спектакль заканчивается поздно, это невозможно.

У нас тоже все спектакли, кроме одного, короткие и без антракта.
Чем вы привлекаете зрителя: звёздными именами, инновациями, модными авторами?

Нет какой-то одной штучки, которой мы привлекаем зрителя. Странно, когда продвигают одного-единственного режиссёра, звезду сериала или успешный спектакль. Важно всё: тема, исполнители, форма. А если вопрос про продюсерскую рутину, то делаем как все: SMM, таргетинг, СМИ. Это ежедневная операционная работа, множество касаний, чтобы как можно больше людей узнали о театре и захотели прийти.

И как вы работаете с комьюнити?

К сожалению, нас ограничивает само помещение. Если бы не оно, мы устраивали бы для зрителей больше разных событий. Пока у нас только обсуждения. Этот формат работает на лояльность: люди остаются, чувствуют себя более вовлечёнными, слушают других и учатся формулировать то, что пережили сами. Всё вместе помогает глубже понять спектакль, перейти с уровня эмоций и переживаний на уровень рефлексии. Ну и совместное переживание, о котором мы говорили в начале.

Кроме зала со сценой, у нас есть галереи, где проходят выставки современного искусства, и зона кабаре с пианино 104 лет от роду. В кабаре мы делаем проект «Звуки и пуфики» с хорошими музыкантами, поэтические вечера, а ещё запустили второй поток «Школы искренности» — курсов актёрского и ораторского мастерства.

Какая мощная и классная история, моя белая зависть! Повторюсь: у нас слишком много ограничений по пространству. Есть стойкое ощущение, что мы из него выросли и буквально бьёмся головой в потолок.
Что делает камерный театр, когда начинает биться головой в потолок? Каким может быть следующий шаг?

Нам нужно новое пространство, где кроме сцены и зрительного зала будут репетиционная комната и удобное фойе для зрителей. В тысячный зал мы не целимся!

С точки зрения лабораторных исследований театра камерные пространства намного комфортнее, поэтому расширяться мы не планируем. Если на спектаклях будет постоянный аншлаг, выход — поднимать цены на билеты, но пока в этом нет необходимости.
Этим летом из соцсетей все узнали, как трудно поступить в театральный вуз. Что у нас с театральным образованием? Хорошо ли учат и нужно ли столько артистов?

Начну с того, что артист — очень сложная профессия. Люди со стороны не понимают, что в ней ты себе не принадлежишь: когда все отдыхают, ты работаешь, зарплаты небольшие, а волю режиссёра или продюсера нужно исполнять независимо от собственного желания. Надо невероятно любить сцену или потенциальную славу и быть готовым многим пожертвовать. Грубо говоря, в банке работать намного спокойнее и комфортнее. Большинство ребят, которые идут в театральные вузы, хотят стать Борисовыми и Исаковыми, но не очень понимают, какой кровью это достаётся. Я согласна, что выпускается огромное количество артистов, не владеющих никакими механизмами самопродвижения, продюсирования, управления финансами и собственной карьерой. Актёрское образование осталось высококлассным, но современные реалии требуют ещё и всего этого. Сердце кровью обливается, когда большие артисты работают аниматорами, а то и курьерами. С другой стороны, не закрывать же вузы: это было бы странно при таком спросе на артистов в кино и сериалах. Ответа у меня нет, кроме отдельных программ по управлению артистической жизнью и карьерой.

Тяжела и неказиста жизнь российского артиста, это всем известно. Учат по-разному, многое зависит от мастерской и мастера. Но это точно не вопрос независимого театра.
Но независимый театр как раз позволяет работать с самыми разными артистами, а не поддерживать монополию нескольких десятков фамилий.

Согласна. Мы берём и студентов, и целые команды с готовыми спектаклями. Но всё равно не сможем «переработать» всех выпускников и уже готовых артистов. А ещё есть талантливые люди без образования.
Поговорим о критике. Насколько сейчас театру нужны критики?

Институт экспертизы пропал, и работать «для критиков» смешно. Куда им писать, если почти не осталось соответствующих СМИ, форматов, рубрик.

На их место пришли блогеры, как правило без образования и насмотренности, и для нас это серьёзное переживание. Мне как режиссёру хотелось бы обсуждать свою работу с человеком, для которого театр — профессия. Таких специалистов по пальцам одной руки можно пересчитать. Думаю, театроведение в ещё более критичной ситуации, чем актёрское образование. Есть же специализированные факультеты, а потом куда эти люди деваются?

Кто-то так или иначе работает в театрах, например в пиар-службе. Писать им просто некуда. Я не вижу ничего плохого в блогерстве: блогеры бывают разные, и некоторые разбирают спектакль вполне компетентно. Уровень, понятно, разный, но блогеры реагируют «здесь и сейчас», так не напишет ни один театральный критик. Институт экспертизы развалился, и пустую нишу естественным образом заняли продвинутые театралы. У них нет академических знаний, зато есть энтузиазм. Но театру для развития необходим профессиональный разговор: рецензии на спектакли, осмысление театрального процесса в целом, включённость в мировой контекст. Этого очень не хватает.
Беседовала Виктория Решульская
