Александр Шумилин. Театр без прописки

Ну и как вам прошедшие десять лет?

Само это слово — «десятилетие» — ощущается как-то тяжеловесно. Я вспоминаю 2015 год, когда каким-то магическим образом появилась наша компания, мы начали экспериментировать и спрашивали себя: «Господи, что мы делаем? И как это все называется? И кто я такой? Режиссер? Куратор?» И тут — бац, а уже десять лет прошло. 

И вы из небольшого кружка при Пермском медицинском университете выросли в один из самых известных независимых театров в стране. Я хочу сказать, ничего себе «бац»…

Сам не понимаю, как это произошло. Не может ведь быть такого, чтобы все и всегда шло гладко. Но я недавно давал интервью для альманаха Вахтанговского фестиваля театральных менеджеров. И там был вопрос про наши провалы — честно, я не смог вспомнить. То есть провалы были, это точно. Но я их не фиксировал в своей голове.

Забывали и двигались дальше?

Не то чтобы забывал. Просто я эти неудачи тоже люблю, к ним нужно относиться как к важному опыту. Мы же занимаемся экспериментом, а у эксперимента такое свойство, что он либо получается, либо нет — это нормально. На «Золотой маске» была, кстати, номинация «Эксперимент», и я не понимал, как ее оценивать. 

Вы получали «Маску» в этой номинации?

Нет, но были номинированы несколько раз. Со спектаклями «Пермское море» и коми-пермяцким проектом «Улетают птицы». Спектакль «33 сестры» вошел в программу «Маски плюс» в 2022 году. Это вообще был важный для нас год: наши спектакли вошли в афишу множества фестивалей и программ. Там были и Russian Case, и «Маска плюс», и лонг-лист, и конкурсная программа. Мы недоумевали: «Ого! Как это вообще возможно?»

Но сейчас нам бы хотелось развернуться в другую сторону и работать не ради премий. Настоящая победа для меня — это когда после спектакля зрители и участники (а в наших проектах граница не так очевидна, и часто вместе с перформерами взаимодействуют простые горожане) говорят, что этот опыт их вдохновил на мысли о лучшем.

А после каких спектаклей вам чаще всего такое говорят?

После «33 сестер», после «Пока все дома». После больших партиципаторных или иммерсивных историй, когда есть взаимодействие, живое общение. Есть у нас такой спектакль — «Между нами вода». Дарина Чиркова, режиссер и драматург, написала замечательный текст: надеваешь наушники, включаешь трек, садишься напротив реки, смотришь в небольшой бинокль и наблюдаешь за противоположным берегом. Текст, пространство вокруг, а еще музыка, вода — все соединяется, и это дает поразительный эффект. После этого спектакля зрители часто говорили: «Вы развернули мою жизнь в другую сторону». Вот это для меня победа... 

Сколько людей, которые начинали с вами десять лет назад, остались в деле?  

Половина, наверное. Если говорить о постановочной группе. А постоянных актеров у нас нет и не было. Есть перформеры, они меняются в зависимости от того, в каком городе мы играем. Потому что мы работаем по франшизной (в здоровом смысле слова) системе. То есть приезжаем куда-то и на месте набираем перформеров-актеров и через них отражаем локальный контекст.

Что-то вроде немецко-швейцарской театральной группы Rimini Protokoll? 

Да, такая же модель. Потому что мне, честно скажу, неинтересно работать в репертуарном театре. Мне любопытно работать с такой формой театра, которой нет в России. Проектная система мне нравится еще и тем, что сам распоряжаешься своим временем. И всегда есть элемент неожиданности. 

Но все же где у вас основная база, в Перми? Я читала, что вы открываете филиалы в Москве и Санкт-Петербурге.

Мы сейчас базируемся в трех городах: Москве, Петербурге, Перми. Но у нас нет какого-то постоянного помещения ни в одном из этих городов. Мы все храним в цифровом формате и перемещаемся из театра в театр. Есть, конечно, дружественные площадки, где нас часто принимают: в Москве — Новое пространство Театра наций, в Питере — Новая Голландия и «Те­­атральный проект 27». Еще в Москве сейчас будем показывать коми-пермяцкий проект в «Истоке»: Софья Эрнст и Юлия Журавлева открыли новую площадку на Большой Никитской, где основные проекты будут переосмыслять фольклор.

Вы сейчас любой спектакль можете сыграть из тех, что создавались в течение десяти лет?

Да, любой, в зависимости от бюджета принимающей стороны. Запросы очень разные. Кто-то просит что-то нестандартное, вообще без перформеров. Есть у нас спектакль, где всем правит искусственный интеллект, — «Жизнь и вечность». Но на самом деле самый большой спрос сейчас на иммерсивность, партиципаторность, сайт-специфик. В марте показывали самый первый спектакль «немхата» (так назывался театр в 2015 году. — Прим. ред.), несовременный мюзикл по песням 1980–1990-х годов «Любовь-80». 

То есть ваши спектакли, поскольку они не репертуарные, могут жить гораздо дольше классических постановок?

Да, если они оцифрованы. А у нас они оцифрованы. Иногда меня спрашивают (особенно если я делаю какой-то коммерческий ивент): «Какие будут декорации?» Я говорю: «Да никакие». А зачем делать декорации, которые потом пойдут на выброс? Так же с репертуарным спектаклем: он просуществует какое- то время в конкретной локации, а потом его спишут, и он исчезнет из пространства навсегда. 

Другое дело, скажем, Rimini Protokoll, с которым вы нас только что сравнили. Их спектакли можно в любой точке мира играть.

Что вы, кстати, думаете об этой театральной группе?

Еще в 2017 году я был на фестивале «Территория» студентом, мы тогда познакомились со Штефаном Кэги, одним из руководителей Rimini Protokoll. Он привозил «Комнаты без людей». А вообще я много его спек­таклей видел. Великолепный «100 % Воронеж». Конечно, Remote Moscow. Классный у них был спектакль на Зальцбургском фестивале. Потом он делал «Зеркальные нейроны» с Сашей Вальц — я просто обожаю танец. Мне иногда хочется что-то танцевальное поставить самому, хоть я не хореограф. И вот Штефан тогда сделал «Зеркальные нейроны». Оказывается, и так можно! Ничего невозможного в этом мире нет. 

А кто из наших режиссеров вас вдохновляет?

Мне очень нравится Кирилл Люкевич, как он работает с малыми формами. У него есть малюсенький театр «Блоха», всего на пять зрителей. Я был в этом театре, мы даже с ним как-то обсуждали, что у НМХТ есть спектакль для одного зрителя и можно было бы в «Блохе» его показать. Обожаю Олю Цветкову. Ее последняя работа «Под землей» в ГЭС-2, где она соединила фольк­лор и современный танец, просто бомба.

А из старшего поколения?

Понимаете, так повелось, что старшее поколение передает эстафетную палочку молодым. Свои наработки, принципы. А у меня в студенчестве не было такого. Нас как будто выкинули в открытое море, чтобы научить плавать самостоятельно. Я сначала учился на режиссуре в Пермском институте культуры, потом на артиста музыкального театра при Театре-театре. И там и там нам предоставили полную свободу при выпуске. Я для себя нащупал, чем хочу заниматься в жизни, хотя некоторые студенты после обучения теряются. То есть бывает по-всякому, но я свой путь нашел без совета мастера. 

Но все-таки есть у меня один учитель, кому я хочу сказать спасибо, — Теодор Курентзис.

За что? 

За его доверие. За крутые проекты, которые удалось реализовать на Дягилевских фестивалях с 2022 по 2025 год. Теодор дал нам возможность открыть новую экспериментальную программу — «Горизонты Д». Мне нравится его любовь к эксперименту, к чему-то дерзкому. Он сильно на меня повлиял.

В ваших спектаклях, особенно в коми-пермяцком цикле, посвященном сохранению народной культуры, участвует много актеров, представляющих разные поколения. Старушки, которым за 90. И очень молодые люди, которые только вступают в жизнь. Наверное, сложно пожилым людям участвовать в таких экспериментальных постановках?

У нас не происходит столкновений и разногласий. Когда приходим к бабулькам и дедулькам, они нас спрашивают: чем вы занимаетесь? Я всегда говорю, что мы занимаемся новым театром, они в ответ: «Так интересно!» Еще не было случая какого-то отторжения и неприятия. Им нравится, что к ним есть интерес, что о них не забывают, что их голос, их лица, их истории хотят сохранить, потому что театр — это прежде всего некая архивация жизни, историй, образов. Любой человек, мне кажется, хотел бы, чтобы про него не забывали после смерти. 

Мне важно что-то сохранить, кому-то помочь, иногда с кем-то подискутировать. Так возник коми-пермяцкий цикл. В 2021 году я чуть бабушку не потерял, она заболела. И я понял, что хотел бы сохранить ее голос и рассказать, что она коми-пермячка. Тут мне пришло на ум, что можно сохранить не только ее голос, но и голос всего народа. Коми-пермяцкий язык и культура на грани исчезновения. Льщу себе мыслью, что наш проект возродил к ним интерес. 

Десять лет назад ваши практики — иммерсивность, партиципаторность, сайт-специфик — были неизведанной территорией. Сейчас это уже не новость. У меня сразу два вопроса по этому поводу. Удалось ли вам за десять лет воспитать, взрастить новое поколение зрителей? И поскольку это уже не эксперимент, чем собираетесь удивлять зрителя дальше?

Я об этом постоянно думаю. Я на 100 % согласен, что сегодня мы не являемся чем-то новым. И мне даже хочется после декабря взять небольшую паузу для того, чтобы определить это «следующее новое». Мы живем на сумасшедших скоростях. Появляются искусственные интеллекты, возникают совершенно новые сценические технологии. Честно? Мы не успеваем. Я не только про себя говорю, я говорю про всех. Сам театр за этим развитием не поспевает. Мы делаем много променад-спектаклей каждый год. А такое уже было миллион раз. Надо находить какой-то другой путь, другую форму. Поэтому мне необходим перерыв, чтобы подумать.

А поколение-то вы все-таки воспитали?

Да, я считаю, что новое поколение зрителей точно есть. Люди идут и идут на спектакли. 

В основном молодые или всех возрастов? 

Мне кажется, 70 % — молодые, 30 % — более взрослые. 

Ваша последняя премьера — паркур-балет. Что это за постановка?

В Перми есть компания Date, ею руководит Андрей Васькин, мы с ним делали фестиваль, объединяющий искусство и спорт. Он меня познакомил с игрой «Догонялки». Там выстраивают что-то наподобие павиль­она для паркура. И ребята бегают, прыгают, какие-то трюки делают. За этим следит огромное количество зрителей. Я сначала удивился, спросил у Андрея: это родственники? Нет, просто зрители. Я сел смотреть: действительно, в этом что-то есть. И мы решили из этого сделать спектакль. Это центральное событие нашего десятилетнего юбилея. 

На чем строится драматургия, можете объяснить в двух словах? 

Композиторы Андрей Платонов и Антон Колбин пересобрали музыку Вивальди «Времена года». А мы записали наших друзей и близких, где они отвечают на вопрос о своей мечте. И когда один человек говорит, о чем мечтает, а другой на сцене параллельно пытается перебороть свой страх, исполняя тот или иной трюк, возникает особый объем. Человек все время адаптируется к пространству, ищет, как ему то или иное препятствие пройти, — в этом есть конфликт. То, о чем мы мечтаем, не всегда получается либо получается путем долгих и мучительных исканий.

В Москву собираетесь привезти этот спектакль?

Думаю, да, привезем. 

И наймете московских паркурщиков?

Пока не знаю. Паркурщики — это же особая субкультура. Даже если они согласятся, не факт, что дойдут до премьеры... Но хотелось бы реализовать такое в Москве. Паркур на сцене театра оперы и балета — такого еще не было.

Беседовала: Дарья Андреева