Екатерина Крысанова: Мы всю жизнь ученики

Вы более 20 лет работали в Большом театре со Светланой Дзантемировной Адырхаевой. Как вы познакомились?

Мой педагог в училище Татьяна Александровна Гальцева мечтала, чтобы мы, ее ученицы, пришли к Светлане Дзантемировне в Большой на урок. Не работать даже, не учиться на постоянной основе, а просто позаниматься в ее классе, чтобы впитать балетные традиции, начать понимать, что к чему. 

Человеческие отношения бывают очень разными. У нас случилась любовь с первого взгляда. Как в жизни бывает между мужчиной и женщиной, быстро, стремительно — первое знакомство, встреча, взгляд глаза в глаза и полное понимание того, каков другой. 20 лет с тех пор прошло.

Мне моего человека-легенды очень не хватает. Сколько поддержки она оказывала в очень сложные времена, когда и травмы были, когда я не знала, смогу ли танцевать. Со Светланой Дзантемировной было очень тепло по-человечески, трогательно, не просто как учитель и ученица. Ее вера в меня порой превышала мою веру в себя. Она говорила: ты сможешь, у тебя получится, ты в форме. А я на ногу наступить не могу. Говорю: как? Она отвечает: я уверена. Это и придавало неимо­верных сил, и налагало ответственность: человек в тебе так уверен, что не имеешь права его подвести. Представляете, сколько всего было в нашей жизни?! Можно четыре тома написать, «Войну и мир», о том, что у нас было.

Кстати про «Войну и мир». Не совсем про нее, но тоже Толстой, только Алексей. У вас не так давно в рамках проекта Планида прошла премьера «Русского характера». Это довольно нетипичное для балета произведение. Каково вам было работать над ним?

Непросто. До этой роли — матери — я играла в основном роли юных, влюбленных девушек или, по крайней мере, взрослых женщин, у которых за плечами есть история любви к мужчине. Тут же любовь материнская. Это было сложно, потому что она для меня еще не изведана, но очень интересно. Мне пришлось искать и находить те чувства, ощущения, которых до этого в себе не наблюдала. Думаю, самое интересное еще впереди — я уже знакома со спектаклем, а значит, смогу придумывать новые ходы, развиваться внутри роли.

Как вы ощущаете себя в день спектакля?

Светлана Дзантемировна говорила, что спектакль — это праздник. Это действительно так, я не могу за всю свою немаленькую карьеру припомнить ни одного случая, когда у меня не было настроения. Я всегда шла на спектакль вопреки всем обстоятельствам: простуде и соплям, травмам — я не понимала, смогу ли станцевать с больной ногой, коленом, стопой, спиной. Физическое состояние создает определенные сложности, ты волнуешься, переживаешь, но сцена — удивительная вещь: только шагнешь на нее и сразу понимаешь, что лучшее обезболивающее, наверное, сложно представить.

Вы в этих огромных залах чувствуете контакт со зрителем или софиты слепят так, что вы, хотя и знаете, что на вас смотрят, танцуете, будто никого перед вами нет?

Сейчас аппаратура вышла на новый уровень, и освещение стало ядерным просто. Танцевать порой очень непросто, но ничто не отменяет прямого контакта со зрительным залом. Это сложно описать словами. Могут быть и софиты, и оркестровые ямы, и чернота, но все равно знаешь, что где-то там есть огромная аудитория, которая присутствует при твоем священнодействии. Несмотря на то что моя профессия безу­словно для зрителя, находясь на сцене, я не стараюсь выкинуть что-то эдакое, а погружаю его в свою историю. Зрители становятся соучастниками моей любви, страдания, восхищения. Моя задача — силой таланта втянуть их в происходящее на сцене.

Как вы придумываете свою роль?

Это удивительный процесс, каждый раз думаю, что было бы очень интересно его заснять, но не делаю этого. Потому что если бы рядом была камера, то он перестал бы быть искренним, настоящим. В эти моменты не просто думаешь, как сыграть, а буквально живешь ролью. 

Ты порепетировал, отключился от процесса и едешь уставший домой. Смотришь, как красиво украсили мост, какие дома, и вдруг приходит мысль: здесь я могу вот так допрыгнуть, здесь — так посмотреть и довести рукой. Потом снова от размышлений отходишь, приезжаешь, ужинаешь, и вдруг что-то тебя подталкивает пересмотреть костюм: решаешь, что можно доделать эту деталь, что убор лучше смотрится такой. Уже собрался спать, но открываешь интернет и начинаешь смотреть все, что связано со спектаклем, произведением, партией. Записи других исполнительниц, документальные фильмы, художественные. Находишь какое-нибудь интересное чтиво. Это бесконечный маньяческий процесс, он меня порой приводит в восторг.

А что вы обычно читаете?

Совершенно разное. Меня кидает от одних произведений и жанров к другим. Не могу сказать, что, если мы будем готовить «Ромео и Джульетту», я обязательно прочитаю всего Шекспира. Нет, я найду кучу всего по теме. В наш век технологий легко быстро найти аналитику, факты. Очень много критических статей появилось: как задумал, почему так написал, когда вышли первые публикации. Я читаю все это, и постепенно складывается образ моей героини.

Редко бывает, когда что-то придумал и потом играешь одинаково. Мы ученики: всю жизнь меняем, доделываем, совершенствуем партию. Не всегда удачно, но всегда что-то пересматриваешь, думаешь, ищешь — постоянно развиваешься. У нас живая профессия. 

Вы можете заснять то, что я делаю, но эта запись не будет иметь той же силы, которую имеет в момент, когда я танцую. Даже репетиции и выступление — вещи очень разные. Сцена настолько меняет все, что, как бы ни оттачивал элементы и драматическую составляющую в зале, не поймешь, как это будет выглядеть в момент спектакля. Потому что сцена — это живой организм и живая энергия.

То есть на сцене всегда немного иначе, чем на репетициях?

Да. Это касается больше актерской части, потому что, конечно, текст, хореографию заучиваешь, репетируешь, она не подвергается изменению. Хотя всякие случаи бывают.

Актерская же энергия может от чего угодно зависеть. От того, как себя в данный момент ощущаешь, или от того, как ведут себя другие артисты. Когда танцую Джульетту, когда я — она, отмечаю, как на меня посмотрел Парис, как отреагировала моя мама. Потому что, если она сделала это иначе, чем в репетиционном зале, мне тоже придется что-то поменять. Это разговор: вопрос — ответ, ответ — вопрос. Настоящий актерский диалог на сцене.

Вы говорили, что при подготовке к спектаклю порой смотрите, как вашу партию танцевали другие балерины. Насколько предыдущие исполнения влияют на вас?

За свою карьеру я станцевала три редакции Джульетты разных хореографов: Григоровича, Ратманского, Лавровского. Шекспировская история всем известна, роль — одна, музыка — тоже, а хореографический текст различается. Когда я готовила спектакль Лавровского, конечно, смотрела Галину Сергеевну Уланову. Без этого, наверное, не обходится ни одна балерина.

Сделать так, как она, невозможно, потому что я просто не она. Но впитать ее легкость, юношество стоит попробовать. Конечно, запись не так восхитительна, как живое искусство, но даже пленка передает ее невозможную трепетность. Никто не сыграет, как она, не сможет, потому что мы все разные, но понять ее сущность и попробовать применить к себе очень интересно.

Я смотрю, как исполняли партию до меня. Суть, которая мне безумно нравится в исполнении другой балерины, я беру и перекладываю на свои возможности, данные, восприятие. Это очень захватывающий процесс. То, что помогает ежедневно, рутинно существовать в зале с неисчезающим интересом.

Бывало такое, что традиция начинала вас ограничивать? Каким вообще должен быть баланс между уважением к традиции и собственным видением?

Ограничивать — нет. Я скажу, что традиции как раз обогащают. Лепить свое с нуля, убирать то, что тебе неудобно, делать иначе не воспитывает тебя как высококлассную балерину. Ты позволяешь себе идти самым простым, низким путем. Соблюдая традиции и на них выстраивая свои возможности и роль, ты совершенствуешься. Отмена себя и своего в итоге помогает. Если что-то было когда-то заложено, так и должно быть.

Насколько далеко, на ваш взгляд, может уйти балет и нужно ли ему куда-то идти? Может быть, он пришел к своей высшей форме, идее и двигаться дальше означает ее упрощение или вообще уничтожение?

Мне почему-то кажется, что искусство балета себя не изживет. Но только если мы — все, кто служит этому делу, — будем оберегать, соблюдать и ценить его традиции, то, что было создано и что в него заложено, и на этом расти и развиваться.

Сейчас мы столкнулись со сложностями: многие спектакли из нашего репертуара ушли, мы ограничены в хореографах, постановках, встречах. Но есть вера в то, что многое придет. 

Еще столько не станцованных прекрасных сюжетов, не использованной чудесной музыки. Главное, чтобы рождались поцелованные Богом хореографы, чтобы появлялись не менее важные шедевры, чем те, на которых держится классический балет сейчас. Чтобы создавались спектакли такого масштаба, как «Лебединое озеро», «Баядерка», «Жизель». Чтобы они переходили следующему поколению, и оно окуналось в них с таким же удовольствием, с каким погружаемся в балетную классику мы. 

Беседовала: Ася Шибанова

Стилист: Татьяна Рамазанова

Визажист: Ольга Глазунова