G35 — рассказ Рагима Джафарова для журнала «Сноб»

Когда врач назвал диагноз — рассеянный склероз, я не сразу понял, что это вообще значит. Первые мои ассоциации были связаны с полоумными стариками и бабульками, которые забыли что-то, кого-то или даже себя. Склероз — это же для старых. Или, по крайней мере, не для таких молодых и красивых, как я. 

Ну в самом деле, мне всего-то тридцать три. 

Наверное, какая-то ошибка, вот же на бумажке написано: демиелинизирующая болезнь центральной нервной системы неуточненная. И в скобочках — G37.9. Я стоял возле украшенного новогодними гирляндами входа в больницу, растерянно курил и гуглил. 

По всему выходило, что этот диагноз промежуточный. Скорее всего, речь идет именно о склерозе, но нужны дополнительные обследования. Что вообще такое склероз? Что говорит «Википедия»? 

Рассеянный склероз (РС), или множественный склероз — аутоиммунное заболевание, приводящее к повреждению изолирующих оболочек нервных клеток головного и спинного мозга. Будучи демиелинизирующим заболеванием, рассеянный склероз нарушает способность нервной системы передавать сигналы, что приводит к ряду признаков и симптомов, включая физические, умственные и иногда психиатрические проблемы.

Я обжегся сигаретой, которая, как оказалось, дотлела до фильтра, но даже не особо обратил на это внимание, просто выкинул бычок и закурил следующую, глядя на уже присыпанный снегом экран. Снежинки таяли и превращались в капли, преломляющие свет и заставляющие текст наркотически плясать. Я почему-то ничего не делал, просто выхватывал то, что успевал зафиксировать мой глаз: «функции организма медленно ухудшаются», «рассеянный склероз неизлечим», «начинается в возрасте от двадцати до пятидесяти лет». 

Экран перестал лететь куда-то вниз и замер в подвале «Википедии», предлагая мне почитать их политику конфиденциальности, кодекс поведения и прочие несомненно важные документы. 

Я сомнамбулически протер экран, надел наушники и включил аудиокнигу, в которой Скарлетт О’Хара именно в этот момент сообщала, что подумает об этом завтра. Мне такой фокус никогда не удавался, поэтому и сегодня, и завтра, и послезавтра, равно как и все последующие дни, я думал о том, что жизнь куда-то ускользнула. 

Вот было же мне когда-то совсем мало лет, я шел в первый класс, так много всего планировал в будущем, когда вырасту, — и что? Потом я шел в институт, планируя, что потом, когда окончу его, столько всего сделаю. Потом армия, и еще год надо подождать, и начнется жизнь. А теперь надо встать на ноги, поработать, достичь результатов, поставленных целей, осуществить мечты, а потом сразу… А потом жизнь кончилась. Как будто так и не начавшись. 

Через неделю диагноз подтвердили. Теперь я смотрел на бумажку с надписью «G35. Рассеянный склероз, ремиттирующий тип». Мне даже было лень гуглить, что такое ремиттирующий. Что бы это слово ни значило, вряд ли оно отменяло предыдущие слова или превращало все происходящее во врачебную шутку.

— Надо ложиться, — вернул меня в реальность доктор.

— Чтобы судьбе было удобнее? — поинтересовался я.

— Удобнее что? — не понял доктор.

— Дрючить меня.

— А… С этим она справится, даже если вы будете стоять, высоко задрав голову, — он вообще не любил подслащивать пилюлю. — Надо ложиться в больницу.

— Зачем?

— Колоть стероиды. Подавлять очаги. Иначе будут не только ноги отниматься, но и что-нибудь похуже.

Куда делась моя жизнь? Кто ее украл? Она была где-то тут, рядом. Всего-то в нескольких годах впереди. Оставалось-то совсем не много поработать, дела кое-какие поделать, закрыть пару финансовых вопросов, и все.

Очаги, о которых говорил доктор, — это и есть демиелинизированные участки. Места, где моя же иммунная система атакует оболочку нервов, спинного мозга, головного мозга. Какое предательство, собственный организм решил, что мне больше не нужны ноги. Я тут же вспомнил, как на какой-то студенческой пьянке, порядком устав от вертикального положения, возлежал на диване и, пародируя преподавателя по латыни, глубокомысленно рассуждал, мол, ноги, в сути своей — тупиковая идея. Эволюция человека — это эволюция гедонизма. Гедонизм и хождение несовместимы. Настоящий гедонист должен ползать, потому что это подразумевает одновременную возможность лежать и перемещаться. Ну вот и ********** (договорился. — Прим. ред.).

Хотя в некотором смысле мне повезло. Вышеозначенные очаги в моем случае собрались почти исключительно в спинном мозге. Много, очень много, но не в голове. То есть у меня может отказать что угодно, но сознание останется чистым. Или это наоборот, не повезло? Я представил, как где-то там, в мрачном будущем я пишу книги, сидя в кресле-каталке (мой мозг сам где-то отыскал это слово на замену обычно применяемого мною «инвалидная коляска»). А если еще и руки откиснут? Диктовать буду? Ну, допустим. И в каком виде я приеду Нобелевскую премию получать? Ладно в каком виде, что с этой премией делать, если у тебя только башка и работает? 

Уже на следующий день я вошел в городскую клиническую больницу N0 24. Повинуясь внезапной вспышке мотивации, скорее продиктованной истерикой, чем чем-то еще, я перед входом выкурил последнюю сигарету в своей жизни. Я тогда в это искренне верил. Курить при рассеянном склерозе строжайше запрещено. Курение — едва ли не самый страшный усугубляющий фактор. Да и риск развития самого склероза оно повышает в полтора раза. Не курите. А если курите, делайте это с таким удовольствием, чтобы потом сказать себе, что оно того стоило. Мол, ну да, ноги откиснут, но как хороша была та пачка в две тысячи седьмом! На закате, на крыше, с самой красивой девушкой в мире. Однозначно стоило.

Как узнать своего будущего соседа по палате? Тебе захочется его убить после первого взгляда. Либо он вызовет у тебя отвращение. Либо и то и другое. Едва я увидел Петю (имя изменено), каким-то шестым чувством уловил, что просто так мне от него не отделаться.

Это был полный, бесформенный мужчина совершенно неопределенного возраста с детским припухлым лицом. От него пахло потом и чем-то кислым. Перед ним стояли трость и спортивная сумка странного цвета. Серого? Нет, черного. Просто ее верхняя часть была так густо посыпана Петиной перхотью, что казалась серой. 

И конечно же, мы оказались в одной палате. Нам предстояло провести вместе как минимум шесть дней и пять капельниц метилпреднизолона. Петя, как и я, заехал в больницу в состоянии обострения. Петя, как и я, болел рассеянным склерозом. Возможно, что Петя — это я в будущем.

Петя разговаривал в основном матом. И делал это как-то до мурашек неловко. Он матерился, как ребенок-аутист, испуганно и агрессивно одновременно. Тем не менее он безошибочно определил, что я лежу в больнице впервые (вообще первая госпитализация в моей жизни), и почему-то счел, что мне нужно покровительство более опытного товарища. Лучше бы он этого не решал.

Помимо того что он постоянно хотел со мной разговаривать, считая, что тишину надо обязательно чем-то заполнять, а молчание губительно и опасно, Петя рассказывал чудовищные истории, которые подрывали мою веру в медицину. Все самые идиотские слухи и теории заговора в жизни я узнал от него. 

Например, что все мы тут подопытные кролики и на нас испытывают лекарства. Вот те крест. Лежал как-то Петя с одним парнем. Тот пришел на госпитализацию на своих двоих, бодренький. Потом ему что-то прокапали, и ноги отнялись. 

— И что ты думаешь-на? 

— Что?

— Промывали!

Ставили капельницы то ли с физраствором, то ли с чем еще, чтобы вывести из организма предыдущий препарат. А как вывели, так сразу и ноги в норму вернулись. И я в эти истории верил почему-то. 

С другой стороны, что еще стоило ожидать от человека, который в первые пять минут нашего знакомства говорил так:

— Я как диагноз узнал, сразу себе цель поставил.

— Бороться? — из вежливости поддерживая разговор, поинтересовался я.

— Нет, чего там бороться? Это такая болезнь, что не поборешься. Я поставил цель получить вторую группу инвалидности. — Помолчал и гордо добавил: — И получил!

— Охренеть…

— Ну так! — неверно истолковав мою реплику, возгордился Петя. — У меня теперь общественный транспорт вообще бесплатный. 

Как именно он использует такую воистину дворянскую привилегию, учитывая, что он с большим трудом ходит даже с тростью, я уточнять не стал. 

Еще Петя храпел. Так сильно, что за окном должны были бы лопаться лампочки в фонарях от перепадов давления. Но не лопались. Мои барабанные перепонки тоже, хотя и угрожали именно этим. Спать я смог только благодаря наушникам с шумоподавлением.  

Когда сестра поставила мне первую капельницу и удалилась, Петя поинтересовался.

— Ты же первый раз?

— Ну да.

— Прикольно будет-на!

— Почему?

— Ну первый раз прям прет!

— На что похоже?

— На скорости!

Я закрыл глаза и устало вздохнул. Когда меня вообще стало интересовать, на что похож эффект метилпреднизолона? Зачем я читаю список побочек, напоминающий скорее описание результата применения иприта? Куда делась моя жизнь? Моя, а не вот эта.

Не знаю, что именно имел в виду Петя, но действительно перло. Я не сразу заметил, что не могу остановиться. Я ходил по отделению, потом пошел гулять по территории больницы, а потом вышел за ее пределы. Я все время шел и не мог остановиться. Мысли обгоняли друг друга и все вместе не имели никакой последовательности. 

Но это действовало. Мне действительно становилось лучше. Сразу же пропала слабость в ногах. Как будто исчез невидимый груз, мешающий любому движению. Растворилась неловкость, неуклюжесть. А главное — раскоординация, не позволявшая ходить по лестницам. Исчезло ощущение, что мышцы-стабилизаторы не справляются со своей работой. 

Физически мне становилось лучше. Морально — хуже. В основном из-за Пети, как я понял потом. Он, не затыкаясь, что-то мне рассказывал, и я потихоньку сходил с ума следом за ним. То, что у него плохо с головой, я заметил сразу, но детали, как обычно, раскрывались со временем. Не знаю, в склерозе дело или в чем-то еще, но он не походил на человека какого-то определенного возраста. Вообще не был цельной личностью. Петя производил впечатление разрозненного набора черт, характерных для людей разного возраста, объединенных в нейросеть имени Франкенштейна. Сначала кряхтел и ворчал, как старик, потом вдруг разговаривал и вел себя, как ребенок. Например, ни с того ни с сего сел ко мне на кровать (едва не получив от меня пинка, настолько к этому моменту он меня раздражал) и показал экран телефона.

— Во!

— Что «во»?! — я прямо-таки зашипел, но Петя вообще не уловил мое настроение.

— Итоги года! Класс?!

Это были итоги года в приложении Сбербанка. С его тратами, покупками. Его совершенно не смущало, напротив, радовало, что я стану свидетелем его финансовых операций. Он хвастался. 

— Вот тебе и инвалид-на! Неплохо?!

Выходило, что плохо. Очень. И меня это напугало. Как скоро я окажусь на его месте? С какой скоростью будет прогрессировать моя болезнь? Ответа нет. Просто в силу того, что рассеянный склероз протекает у всех очень по-разному. Кто-то очень быстро инвалидизируется, несмотря на старания врачей, кто-то десятилетиями живет, не ощущая особых проблем. Ну, при условии соблюдения правильного образа жизни. Никакого алкоголя, сигарет, перегрева или переохлаждения, недосыпа и стресса. Как это возможно, я не знаю. Как жить в таком режиме в Москве? Никак, наверное. Не так уж плохо иметь возможность бесплатно кататься на метро, если список других возможностей стремится к нулю.

В последний день Петя вдруг решил показать мне фотографии. На этот раз я стоически проигнорировал его покушение на мою кровать, ибо объяснить ему что-то почти невозможно. Он листал фотографии и показывал мне экран, я почти полностью его игнорировал, иногда поддакивая и при этом переписываясь с кем-то. Его это не смущало. 

— Это кто? — я зачем-то посмотрел на экран, откуда мне улыбался молодой и симпатичный мужчина.

— Ты че, ****! Это я! — удивился Петя. — В Мексике, в отпуске-на! Говорю же! 

Всего десять лет назад он выглядел так. Был женат, работал и имел достаточно денег, чтобы отдыхать на другом континенте. Десять лет отделяют этого вполне успешного мужчину на фотографии от одинокого рыхлого, дерганого невротика, живущего с родителями и постоянно ругающегося с ними по телефону. Вот и все. 

— А почему с женой развелся? — спросил я, холодея.

— Да, такое дело… — вздохнул Петя. — Налево ходил.

— Ну тут ты сам виноват, — с некоторым облегчением сказал я.

— Не спорю-на, — легко согласился он. — Но это дело такое.

— Какое?

— Ну это, у вас в культуре с этим строго-на… 

— У кого у нас? — искренне не понял я.

— Ну, у восточных людей. 

— Петя, я почти всю жизнь в Москве прожил!

— Ну кровь-то не водица-на! Ты же не будешь спорить, что у вас это дело порицается?

— Не буду. А у вас? — я даже не знаю, у кого это у вас.

— У нас можно! — уверенно заявил Петя.

— И чего ж тогда жена ушла? Раз можно?

— Да она из ваших была.

— Из кого из наших?

— Еврейка.

— Я еврей, по-твоему? — удивился я.

— Ну, евреи же тоже восточные-на! Один хрен…

Я предпочел не углубляться в дебри, из которых, очевидно, не смогу вернуться тем же человеком, каким вошел. Утром меня выписали, я попрощался с Петей и хотел бы сказать, что больше никогда его не встречу, но существует далеко не нулевая вероятность, что однажды мы снова окажемся в одной палате.

Петя зачем-то звонил мне через несколько дней. В канун Нового года. Разговор получился странный, бессмысленный. Я хотел поскорее забыть все, что связано с больницей, а Петя, судя по всему, хотел дружить. Я не находил в себе для этого никаких сил. Все, что смог, — не грубить ему и не демонстрировать пренебрежения. Больше он не звонил.

А примерно через месяц я переступил порог городской клинической больницы N0 24 еще раз. На этот раз чтобы лечиться. Если при первой госпитализации мне по­­давляли очаги демиелинизации, то во второй раз программа была интереснее. Врачебная комиссия назначила мне ПИТРС — препарат, изменяющий течение рассеянного склероза. Как я и говорил, эту болезнь нельзя вылечить (господи, никто даже не знает причины ее появления, какое тут вылечить), но смягчить симптомы и замедлить развитие вполне реально. Хотя мне от этого почему-то легче не особо становилось.

Как гласит аксиома Эскобара, при безальтернативном выборе из двух противоположных сущностей обе будут неприемлемы. Какая разница, когда именно стать инвалидом, если хотелось бы не стать вообще? 

На этот раз моим соседом по палате был то ли поздний миллениал, то ли ранний зумер. Все наше общение в первые сутки свелось к двум словам.

— Женя (имя изменено).

— Рагим (имя не изменено).

Дальше мы молча втыкали в свои телефоны. Но как в окопах не бывает атеистов, так в больнице не бывает молчунов. Дело в том, что мне вводили очень эффективный, но не менее агрессивный препарат. Я до сих пор не знаю, почему именно мне так повезло (или не повезло). Ни один из тех людей, с которыми я говорил в больнице, такое лечение не проходил. Люди годами пили таблетки и делали уколы, а я мог на несколько лет забыть про больницы, если переживу пять капельниц и не склею ласты от побочек. В их список входило вообще все, от инсульта до отказа почек, даже не знаю, существуют ли еще какие-то способы смерти. Может, мне назначили такое лечение, потому что я в хорошей форме, что увеличивает шанс не словить побочки; может, потому что у меня довольно активный склероз; может, потому что я избранный, но, скорее всего, Петя был прав: на нас тут ставят эксперименты.

Схема приема незамысловатая, но неудобная. Сначала капают стероиды, это минут тридцать. После этого делают антигистаминный и, судя по эффекту, седативный укол. Потом подключается хитрая электронная кряхтелка (она именно такой звук издает), которая дозирует подачу препарата, и на протяжении четырех часов он вводится через капельницу. Потом еще одна капельница то ли с физраствором, то ли черт знает с чем. Когда мне объясняли ее суть, я уже не был в нормальном состоянии сознания. Потому что на второй капельнице у меня подскакивала температура, появлялась сыпь, похожая на трупные пятна, и жутко болели суставы. И все это сквозь сон, вызванный уколом. 

Температуру и сыпь глушили какими-то таблетками. 

Вот в такой момент я и разговорился с Женей. И оказалось, что ему всего лишь двадцать шесть лет. Хуже того, диагноз ему поставили в двадцать один год. Дебют заболевания у него прошел невероятно ярко — просто отнялась вся правая половина тела. Не как у меня — ослабла нога и онемел бок. Нет, отнялась совсем, он не мог пошевелить ничем правее воображаемой оси симметрии своего молодого и теперь уже почти бесполезного тела. А дальше пять лет не очень успешного лечения с постоянными уколами, капельницами и госпитализациями.

В температурном бреду я вдруг нашел время на то, чтобы жалеть его, а не себя. Мысль о том, что Женя совсем юный и, в отличие от меня, даже не пожил, так ярко горела в моем сознании, что стала своеобразным маяком. Я как будто шел на это слово «юный». А понимает ли это сам Женя? Юность ведь не существует в голове юных, как море не существует в голове рыбы, потому что она сама часть моря. Нет, Женя, скорее всего, понятия не имеет, что болезнь украла у него пресловутую юность. Вообще, сам факт существования этого слова в моей голове говорил о том, что я скорее отношусь к старым, чем к молодым. У Жени нет юности. А у меня была? 

Постфактум я могу разделить свою жизнь на этапы, но в моменте я мог ее почувствовать и пережить? Или юность — это только конструкт, которого вообще не существует? Что такое юность? Чем она отличается от зрелости? От старости? 

Сестра разбудила меня, померила давление и температуру. Оказывается, я уснул, и непонятно, говорил ли вообще с Женей или нет. Зато на пороге мялся паренек из соседней палаты. Я слышал, как он заехал сегодня, но не горел желанием знакомиться. 

Очень сложно было понять, сколько ему лет. Худой, стриженный почти под ноль, в майке- алкоголичке. Он стоял и, чуть наклонив голову, странно смотрел в стену куда-то поверх меня. Я проследил за его взглядом, но ничего не увидел.

— Привет! — он зачем-то помахал рукой, не отрывая взгляда от стены. — Меня Паша зовут (имя изменено). 

Его манера говорить, интонации, движения… Он говорил скорее как ребенок. Мальчик лет двенадцати, еще не сильно потрепанный школой. Такие обычно на домашнем обучении. 

— Женя.

— Рагим. 

— У вас что? 

Этот вопрос в больнице примерно как «сколько до дембеля» в армии или «по какой статье» на зоне — неминуемая часть этикета, что ли. 

— У меня тоже склероз! — чему-то идиотски обрадовался Паша.

А я вдруг понял, куда он смотрит: никуда. Он слепой. Это один из типов развития склероза. Передо мной пример того, что бывает с теми, кому дает по мозгам, а не по спинному мозгу, как в моем случае. 

У Жени с Пашей завязался какой-то разговор, в котором я не имел ни желания, ни сил участвовать. Накатила новая волна сонливости и выкручивания суставов. Но краем сознания я все-таки уловил, что парню всего двадцать два. С одной стороны, взрослый мужик, с другой — господи, какой же он юный. С ним что-то не так… Он ведет себя как ребенок. У Жени болезнь отняла юность, а вот Пашу навсегда оставила в ней. 

— Паш, ты что тут делаешь? — на пороге палаты появилась взволнованная женщина. — Не мешай людям! 

Она взяла его за руку и аккуратно, но настойчиво потащила прочь. 

— Попрощайся!

— До свидания, дядя Рагим, до свидания, дядя Женя! — послушно выдал Паша.

Мать, понял я запоздало. Судя по всему, она с ним в больницу ложится. Сам он не в состоянии себя обслуживать? Это из-за склероза или у него что-то еще? Юность, вечная юность. А где моя юность? Какой она была? Чем она отличалась от всего остального? Вот этот странный период с гопотой за гаражами, вечным бездельем в каких-то странных районах, походами в гости поиграть в приставку или поесть? Вот это оно было? Тот период, когда у меня не было ничего, кроме свободного времени, но я совершенно не чувствовал самого его существования? Период, когда все на свете, каждая мелочь была жизненно важной, яркой, невозможно большой. Вот это вечное ощущение, будто летишь на качелях и дыхание перехватывает. Это оно, наверное, было? Больше этого не будет, да? 

Теперь время со мной навсегда. И его очень мало. Сколько еще я буду стоять на ногах, прежде чем они откажут? Сколько я буду чувствовать что-то руками, прежде чем они онемеют, как уже онемел большой палец правой руки и не восстановился даже после стероидов? Теперь в голове как будто все время тикали часы. 

Я проснулся от того, что сестра меняла капельницу. Кряхтелка умолкла. Добрая немолодая женщина тревожно заглянула мне в глаза, как будто хотела по ним что-то понять. Или будто искала в них что-то. Она отсоединила от катетера одну капельницу, быстро подсоединила другую. По руке пошел холод. В соседней палате за тонкой стенкой почему-то плакал Паша. 

— Первый раз — самый тяжелый, — сказала сестра. — Препарат, по сути, перестраивает твою иммунную систему, убивает антитела, по ошибке атакующие твой же миелин. Потом будет создавать новые, хорошие. Но сейчас твой организм воспринимает это как нападение. У тебя хорошая реакция, правильная. Придется потерпеть. Дальше будет легче.

Не будет, подумал я. Потому что теперь я боюсь самого этого слова. Потому что теперь для меня чем дальше, тем потенциально хуже. Даже если на короткой дистанции и станет лучше.

Но в целом она оказалась права. Вторую капельницу я пережил легче. На третьей уже скучал. Остался только тот самый маяк, который горел в моем температурном бреду. Проклятые Женя и Паша с их юностью не выходили из головы. 

Когда я был близок к сумасшествию настолько, что уже перестал понимать, где именно находится черта, за которую нельзя заходить, ко мне пришла Вера. 

Больница состояла из двух прямоугольных корпусов, соединенных на втором этаже странными прозрачными туннелями, которые сходились в круглом промежуточном корпусе. 

На первом этаже этой конструкции было кафе. Кажется, его открыли исключительно для персонала, но неуемные больные типа меня, физически не способные оставаться в палате дольше нескольких часов, обнаружили его, облюбовали и оккупировали. 

Кафе пользовалось исключительной популярностью. Здесь невозможно было найти свободный столик. Разве что в те часы, когда больные в палатах или на процедурах. В итоге персоналу пришлось один из столов зарезервировать под врачей и интернов. Иначе им места не хватило бы.

Сначала я намылся и надел свою лучшую пижаму. Ну, точнее, лучший спортивный костюм. Я как знал, что он пригодится, поэтому взял с собой в больницу сразу два. В одном ходил, другой держал про запас. Потом я надушился. Хотел было побриться, но вовремя вспомнил, что Вере нравится, когда я не бреюсь. Хотя, как по мне, растительность на моем лице совершенно не вызывает доверия. В моем понимании растительность на лице должна вызывать у мирного населения опасение, а не как в моем случае — жалость. Но у Веры какой-то свой взгляд на этот вопрос. Поэтому не стал бриться. Могу позволить себе выглядеть глупо, если ей нравится. Потом я долго причесывался, хотя пострижен чуть длиннее, чем Паша. Женя смотрел на мои приготовления с подозрением и… грустью? 

Когда я уловил его взгляд, мне стало почему-то не по себе. Я ушел из палаты и поспешил заранее занять столик, потому что иначе нам с Верой пришлось бы стоять где-нибудь в углу, а не роскошно восседать под лестницей.

Я немножко перестраховался, поэтому занял место почти за два часа. Просто неожиданно повезло (или не повезло) и не пришлось долго ловить свободный столик. Чтобы не сидеть вхолостую, я заказал кофе. Но почему-то разволновался и выпил его за пять минут. Заказал еще. И еще. 

В результате к моменту, когда в кафе появилась Вера, мое сердце выдавало длинные пулеметные очереди и грозило выворотить пару ребер. Вера, как всегда, своим появлением заставила всех смотреть только на нее. Девочки-медички за специальным столиком нервно зашипели, пижамные ребята типа меня занервничали, повтягивали животы, бедолага за стойкой что-то перепутал, налил кому-то не тот кофе и теперь пытался ликвидировать последствия, не отрывая взгляда от Веры. Выходило плохо, кажется.

Возможно, все это мне только казалось. Потому что коктейль из стероидов и загадочных препаратов в моей крови значительно перекосил мое сознание. Я спросил, какой кофе она хочет (а что тут еще можно предложить), и встал в очередь. 

В тот момент, когда мне сделали два капучино и я, взяв дрожащими руками стаканчики, повернулся и пошел к столику, мне вдруг стала видна вся картина происходящего. 

Я в больнице. В кафе под лестницей. В спортивках. В кроксах. Небритый. Несу ей кофе с таким видом, будто это хорошее шампанское как минимум. И у меня нет никаких других вариантов, в общем-то. У меня ничего нет. В том числе времени. 

Я сел за стол рядом с Верой, подвинул ее капучино и уставился куда-то перед собой. Как слепой. Как проклятый Паша. Вот в этом шаге от безумия, в этот самый момент, когда я проваливался в какую-то видимую, даже физически ощутимую черную воду, Вера взяла меня за руку и положила мне голову на плечо.

И вот мир взорвался. Все это правда. У меня ничего нет. Особенно нет времени. Вообще. Его нет ни у кого. Оно не существует. И важно только то, что происходит прямо сейчас. Бесконечно важно, потому что ничего другого просто нет. Это и есть юность. Когда сердце колотится от одного ее прикосновения (с поправкой на литр кофе). И неважно, сколько тебе лет, неважно, где ты и кто ты, неважно, что будет потом. Простите меня, Паша, Женя, Петя, кто там еще, но каждый сам борется за себя. Каждый сам спасается как может. В долине смертной тени нет друзей.

— С годовщиной? — почему-то скорее спросил я.

— И тебя.

— Веришь, что мы три года женаты?

— Нет. Не чувствую совсем. Как будто не было этого времени. Вообще.