Эта музыка будет вечной: откуда взялись музыкальные фестивали

Франциск Ассизский проповедовал птицам, и, смею предположить, птицы во время проповеди пели. Потому что пение есть имманентное свойство птиц. Причем поют птицы либо не в одиночестве, либо чтобы этого одиночества избежать. Попробуйте найти приложение с пением птиц и выйти майской ночью на улицу за городом. Включите трель соловья, и вам отзовутся из ближайших кустов — птицы не могут не отвечать на зов. Можно сказать, что проповедь святого Франциска была в некотором смысле музыкальным фестивалем — соединением природной музыки и высоких смыслов, облеченных человеком в слова.

Люди в чем-то похожи на птиц — они тоже любят петь и слушать. Причем и то и другое людям нравится делать вместе, а лучше в больших группах. Из этой природной тяги рождаются музыкальные фестивали — социокультурные инструменты массового переживания. 

Птичье пение носит соревновательный характер, в природе вообще важно, кто как выглядит и как звучит. Средневековые музыкальные фестивали, вероятно, тоже были соревнованиями — менестрели боролись за милость королевской особы или за платок прекрасной дамы. Но это в сказаниях, распространенных самими менестрелями. В реальности же они были крепким профессиональным сообществом — полноценным средневековым цехом. Формально менестрели принадлежали к Менестрандизе — цеху, который объединял также площадных жонглеров и бродячих артистов драматического жанра, но идейно менестрели считали себя независимыми служителями высокого музыкального искусства. На площадях и турнирах толпы собирались послушать именно музыкантов, владеющих скрипкой, флейтой, гобоем или мюзетом, — в общем, эти люди могли устраивать настоящие средневековые фестивали, можно даже сказать, что они обладали довольно редкими навыками и тайными знаниями, игра на музыкальном инструменте воспринималась как нечто исключительно таинственное, а иногда приравнивалась к колдовству. Есть в этом определенная логика — коллективное прослушивание музыки действительно производит на людей магическое действие.

Что считать древностью?

Музыка — вид искусства, который научились фиксировать и передавать сравнительно недавно. Пифагор изобрел музыкальный строй и собственную школу гармоники, но сказать, как звучала античная музыка, мы не можем. Проводились ли музыкальные фестивали в Древней Греции? Судя по количеству амфитеатров, разбросанных по всему Средиземноморью, музыкальные фестивали были и в Греции, и в Риме. Дельфийские игры и Сатурналии собирали тысячи людей из полисов и провинций. Мы так запросто говорим сейчас об античности, мешая Грецию и Рим, но нужно помнить, что речь идет о десятках веков. Причем это были тысячи лет богатейшей культуры без фонографов и видеозаписи — наверняка музыкальная часть этой культуры тоже была выдающейся, просто зафиксировать ее не удалось. Мы знаем о триединой хорее — действе, сочетавшем в себе песню, танец и музыку, знаем о Пан­эллинских празднествах, Коринфских и Немейских играх, мы понимаем, что греки изобрели щипковые инструменты, и можем лишь сожалеть, что не услышим, как именно они играли на них.

Старейший из дошедших до нас фестивалей можно отнести к началу XVIII века — это Фестиваль трех хоров — соревнование певчих из Глостерского, Вустерского и Херефордского соборов. Первые сто лет на этом фестивале пели в основном оратории Генделя — духовную музыку для благонравных горожан. В XIX веке программу обогатили Моцартом, Бетховеном и даже Россини. Тогда музыкальные фестивали стали обычным делом, оркестры играли по всей Европе — в Вене и Зальцбурге, в Дрездене и Баден- Бадене, а Веронская арена была местом для праздника практически круглый год.

Традиция фестивалей классической музыки с тех пор, по крайней мере с 1715 года, не прерывалась, хотя сами события могли принимать разные формы. Например, в 1814 году граф Андрей Кириллович Разумов­ский, занимавший должность русского посла в Австрии, повелел устроить на Венском конгрессе музыкальное состязание в честь императора Александра I. Потом говорили, что Разумовский рассчитывал таким образом заслужить еще большее расположение царя и поправить свои имущественные дела. Важно не это, важно, что благодаря русскому князю в Европе после разорительных Наполеоновских войн снова зазвучала музыка, причем с непременной состязательной составляющей — лучшее произведение должен был выбирать сам Александр Павлович. Разумовский был лично знаком с Гайдном и Моцартом, а Бетховен посвятил государственному деятелю свои Пятую и Шестую симфонии.

Как и любые дорогостоящие и сложные явления, музыкальные фестивали не могли быть действительно массовыми вплоть до XX века — не хватало денег у населения, не хватало логистических решений в виде общественного транспорта и не хватало техники. Точнее, техники в нынешнем понимании не было вообще — ни звуко­усиления, ни звукозаписи. А звуко­усиление, как оказалось, может играть не просто важную, но и решающую роль в деле коллективного восприятия музыки.

И тогда наступил XX век.

Все изменило электричество

Первую половину столетия всем было, конечно, не до фестивалей. Люди воевали, погибали, переживали революции, индустриализации и прочие цивилизационные сдвиги. Вплоть до 1960-х годов музыкальные фестивали были относительно строго зажаты в жанровые тиски. Например, в американском Ньюпорте был джазовый фестиваль, а был — фолковый. И они не пересекались. Но первое послевоенное поколение подросло и даже возмужало именно к 1965 году. Это те самые люди, которых сейчас называют «бумеры». И есть в этом штампе нечто пренебрежительное и обидное. Но это просто дети тех, кто выжил в мясорубке Второй мировой войны. Первое относительно благополучное поколение, выросшее в спокойной обстановке.

Тут важно понять, почему водораздел проходит именно по 1965 году. Молодой бард Роберт Циммерман, известный теперь как лауреат Нобелевской премии Боб Дилан, приезжал на фестиваль в Ньюпорт со своими песнями и в 1963-м, и в 1964-м, пел их под гитару в народной и простой манере. Но в 1965 году тот же Дилан приехал в тот же Ньюпорт с электрогитарой, чем вызвал негодование поклонников. В него летели картонные стаканчики и огрызки яблок, его молчаливо осудил идеолог акустического фолк-движения, автор протестных проникновенных песен Пит Сигер. Но именно с этого момента в музыке появилось настоящее электричество.

Выступая на фестивале в Монтерее в 1966 году, глубокомысленный бард Леонард Коэн жаловался на слабый звук, и Джони Митчелл плакала на сцене, потому что ей совершенно справедливо казалось, что ее никто не слышит. Мощность всего звуко­усиления в 1966 году была 2000 ватт. Уже через два года она измерялась цифрами в десятки раз больше. Движение стало катализатором для технического прогресса в сфере музыки, звукоусиление породило такое явление, как стена звука, а эффекты перегруза подарили миру новое звучание электрогитар, которое теперь считается классическим. Именно благодаря фестивалям, аудитория которых разрослась до сотен тысяч человек, была изобретена технология digital audio delay, использующаяся до сих пор. Она позволяет слышать звук одновременно всей аудитории — без нее публика, стоящая в конце, слышала бы музыкантов со значительной задержкой.

Кроме того, фестивали 1960-х изменили подход к массовым мероприятиям в принципе — появились технические компании, обеспечивающие продакшен, системы распространения и проверки билетов, службы безопасности.

Уже первые большие рок- фестивали имели свое экономическое измерение. На фестивале в Сан-Франциско в начале 1967 года по рядам пускали шляпу для сбора средств на кампанию леворадикального политика Джерри Рубина. Это важный момент, проявляющий контркультурный характер фестивального движения того времени. Всего десять лет прошло с окончания маккартизма — настоящей охоты на коммунистов, люди прекрасно понимали, как официальная власть США относится к социалистическим убеждениям, именно поэтому идея для их финансирования возникла на такой временной территории свободы, как праздник музыки, — там не было места официальным ограничениям, но было место любому самовыражению. К концу 1960-х оформился консенсус, согласно которому музыкальные фестивали стали коммерческими событиями. Зрители платили за билеты, а музыканты получали гонорары. Группа Grateful Dead, кажется, была последней, кто сопротивлялся этому на фестивале в Монтерее в 1967 году: они согласились играть только после того, как убедились, что на их выступление всех пустят без билетов, более того, после концерта они напоили охрану и украли со сцены аппаратуру, чтобы сыграть пару бесплатных концертов на площадях города.

Джимми Хендрикс на том же фестивале попросил гонорар 500 долларов, а уже через два года согласился выйти на сцену Вудстока только за 18 тысяч, что по нынешним ценам равняется 170 тысячам долларов. Еще через год он запросит 75 тысяч и в том же году покинет этот мир. Естественно, фестивали противостояли буржуазной обывательской культуре — в западном мире большая часть земли поделена на частные наделы, и фермеры, а с ними прочие землевладельцы даже организовали общественное движение — NIMBY — «не на моем заднем дворе»: они делали все возможное, чтобы не допустить организации массовых мероприятий с сотнями тысяч молодых и шумных людей. В декабре 1969 года это опосредованным образом приведет к трагедии. 

The Rolling Stones не смогли попасть на легендарный Вудсток, прошедший несколькими месяцами раньше, и решили организовать собственный — в Альтамонте. Много времени ушло на поиск площадки, что привело к организационным сбоям. Безопасность обеспечивали байкеры из полукриминальной группировки «Ангелы ада», сцену не успели построить, и музыканты выступали практически на земле, народу приехало больше, чем ожидалось, но бытовых условий не было никаких: дефицит туалетов и мест для кемпинга неудачно совпал с дефицитом пресной воды и переизбытком алкоголя — даже упомянутая охрана получала в качестве гонорара ящики с пивом. В этой кромешной неразберихе человек с пистолетом попытался забраться на сцену, которая никак не была оцеплена или защищена, байкер-охранник первым выстрелил в чернокожего парня и убил его. Об этом снят целый фильм, и больше всего из него запоминаются кадры, на которых организаторы и хедлайнеры фестиваля The Rolling Stones улетают с площадки на вертолете, оставив огромную толпу неприкаянных и потерянных людей далеко внизу. Возможно, поездка на фестиваль и должна предполагать некоторое страдание, необходимое для более яркого переживания коллективного опыта. По крайней мере, мне вспоминается мое путешествие на выступление тех же «Роллинг Стоунз» в составе сборного концерта на трассе «Формулы-1» где-то под австрийским городом Грац. Нужно было ехать на поезде и автобусе, идти несколько километров пешком, чтобы попасть под проливной дождь, который мгновенно превратил площадку в болото — зрители стояли на холоде и в темноте по колено в грязи. Но когда Мик Джаггер затянул первый куплет Sympathy for the Devil, все 60 тысяч человек вокруг одномоментно почувствовали, что всё было не зря. Коллективное прослушивание музыки так или иначе связано с духовным поиском. Часто неосо­знанным, но ощущаемым тем, что у людей принято называть душой. Те же чувства, что на музыкальном фестивале, люди испытывают на церковной службе, во время паломничества или исполнения ритуальных действий. Очищение через страдание лежит в основе любого вероучения. И это самое очищение описывается словом «катарсис» — то, что приходит при соприкосновении с высокими образцами искусства. Момент, когда мастерство исполнения поднимается до высот человеческого духа. И, как мы знаем, искатели религиозных истин с Запада в 1960-е годы обратились на Восток.

Гость из Индии

В 1967 году на сцену фестиваля в Монтерее вышел смуглый человек в длинной льняной рубашке и с необычным струнным инструментом. Человек был значительно старше других участников фестиваля, ему было 47 лет, он был уроженцем индийского Варанаси. Инструментом был ситар. Рави Шанкар — так звали необычного даже по меркам 1960-х годов музыканта: сначала он прочитал собравшимся небольшую лекцию о мире, добре, любви и взаимопонимании, а потом виртуозно сыграл на ситаре. 

Так началась одержимость западных музыкантов темой Индии. Шанкар гастролировал с великим скрипачом Иегуди Менухиным, а также стал лучшим другом и духовным наставником Джорджа Харрисона — это его ситар появился в записях The Beatles. В 1971 году Джордж Харрисон и Рави Шанкар организовали первый масштабный благотворительный музыкальный фестиваль в истории — Концерт для Бангладеш. В мире, по обыкновению, творилось много страшного и несправедливого: разрушительный циклон «Бхола», прошедший через Восточный Пакистан, а также жестокие действия пакистанской армии в войне Бангладеш за независимость спровоцировали поток беженцев из этого региона. Как это обычно бывает, больше всего пострадали дети, самые незащищенные «объекты» любого катаклизма. 

Концерт для Бангладеш, на котором выступали Боб Дилан, Эрик Клэптон, Джордж Харрисон и, конечно, Рави Шанкар, собрал почти 50 тысяч человек и 250 тысяч долларов, которые были переданы в соответствующий фонд, контролируемый ООН. Кроме того, были проданы диски с записью выступлений и, по словам Харрисона, собрано около восьми миллионов долларов. Но из-за организационных и налоговых проблем дети Бангладеш этих денег, конечно, не увидели.

Новая география

Музыкальные фестивали становились все более массовыми, разно­образными и технологически сложными. Появились даже бесшумные фестивали — silent disco, — когда все посетители надевают наушники и танцуют под музыку в мнимой внешней тишине. Но время изменило музыкальный ландшафт и в более глобальном смысле — не только технологически, но и географически. Индия в новом веке перестала быть только источником экзотики, ее массовая культура легко встраивается в общемировой мейнстрим. А если учесть население страны — полтора миллиарда потенциальных слушателей, — то еще непонятно, кто в кого встраивается.

Небритый парень с гитарой Пратек Кухад поет на английском языке сентиментальные песни о любви: «может быть, я был неправ, а ты была права, но зачем ссориться сейчас, я просто хочу принадлежать тебе, хочу, чтобы наши сердца бились в унисон». А мелодия идет по стандартному квадрату из аккордов. Тоника, субдоминанта, доминанта, тоника. Ля минор, фа мажор, до, потом переход в ми минор. Эту последовательность знает каждый, кто слушал популярную музыку XX века — от The Beatles до группы «Браво», от The Who до «Аукцыона». Тем не менее этот музыкант из Индии сохраняет в своих песнях трогательную самобытность, которая делает его звездой, чьи песни есть в плей-листах знаменитостей первого ряда — от Бейонсе до бывшего президента США. А сколько людей приходит на его открытые концерты в Мумбае? Полмиллиона.

То же касается продюсера- электронщика, диджея, известного как Nucleya: когда слушаешь и смотришь его сеты в Лас-Вегасе, где все сверкает и мерцает, где киловатты звука соединяются с тысячами люменов света, думаешь, что такая ритмичная электронная музыка была создана специально для хинди с его быстрым перебором мягких согласных.

Что было известно о туарегах еще 20 лет назад? Это что-то из учебника истории, а еще похоже на название модели автомобиля. Сейчас туарегский рок крутят на радиостанциях всего мира — я слышал его и в России, и в Европе. Пустынные кочевники взяли в руки электрогитары и стали записывать под ритм бонго свои традиционные напевы. Получилось несколько модных альбомов и регулярные мировые турне. 

Впрочем, если речь идет об Африке, то надо признать, что вся современная музыка так или иначе пришла оттуда. Непрямыми путями бегства, страданий и работорговли, но именно чернокожие люди принесли в мир белых ритмы, ставшие сначала джазом, потом блюзом, а потом и рок-н-роллом. 

Нигерийский, родившийся в Порт-Харкорте музыкант Burna Boy собирает стадионы по всему миру и получает премии «Грэмми» одну за другой — это высший знак признания как слушателей, так и профессионального сообщества музыкантов. И насколько я могу судить, этот парень завоевывает публику именно тем, что выламывается из стандартного формата — он не этнический музыкант, но совершенно точно и не тривиальный рэпер, каких и без него много. Сохраняя связь с африканскими корнями, Burna Boy передает толпе свою витальную энергию, облеченную в качающие биты.

Следующее пятно на силовой линии современной музыки, собирающей стадионы, — Бразилия. Ритм — это, вероятно, первая ассоциация, которая приходит в голову в связи с Латинской Америкой. Если вы захотите посмотреть подборку крупнейших опен-эйров, большинство из них будет из Бразилии. Легендарный концерт The Rolling Stones собрал полтора миллиона человек на пляже Копакабана в Рио-де-Жанейро. Да, слышно было не очень хорошо, но мы же помним, что важен момент единения и коллективного переживания.

Lollapalooza Brazil ежегодно собирает в Сан-Паулу миллионы людей и самых знаменитых артистов со всего мира. И это при том что в Бразилии есть свои всемирно известные музыканты. За откровенную латиноамериканскую чувственность отвечает Anitta, для чьих концертов строят целые города и пиротехнические фабрики. У этой бразильской исполнительницы есть все мыслимые награды и регалии, как нацио­нальные, так и международные, а на вершинах чартов она держится по полгода. 

Помнится, 30 лет назад в музыкальном сообществе была дискуссия, возможно ли возродить дух старого Вудстока. Пример фестиваля 1999 года показал, что нет. Тот фестиваль-симулякр запомнился грязью, пьянством и насилием. Но, как мы видим теперь, проблема не в том, что музыкальные фестивали исчезли, а в том, что не нужно пытаться наполнить старой музыкой и старыми воспоминаниями новое время.

Что-то остается в прошлом, но будущее всегда интереснее. И в этом будущем совершенно точно есть музыкальные фестивали.