Нескучный РАМТ. Алексею Бородину — 85 лет
Вы давно в РАМТе, до этого возглавляли Кировский ТЮЗ — за это время театральная машинерия очень сильно изменилась. Как вам кажется, достижения технического прогресса положительно сказываются на театральной индустрии?
Все зависит от того, как эти достижения использовать, какую задачу ставит перед собой постановщик. Если это просто демонстрация доступных средств, которая перекрывает все другое, что есть в театре, тогда скорее я оценю со знаком минус. Но, безусловно, то, как за это время изменились возможности театрального света и звука, это счастье для режиссера. Я стремлюсь использовать новшества, вплетать их в ткань спектакля так, чтобы это не нарушало художественной целостности.
Кажется, что вы одним из первых поменяли местами сцену и зрительный зал (спектакль «Лоренцаччо», 2001 год), а сейчас это уже ни для кого не новость. Вы открывали новые или забытые имена (например, открыли для российского зрителя Тома Стоппарда), в последней вашей премьере «Игра интересов» соединили две на первый взгляд несовместимые пьесы — окопную драму времен Первой мировой войны и испанский фарс. Откуда эта тяга к экспериментам?
С каждым новым спектаклем я все начинаю с нуля. Мне кажется важным не тащить из прошлого уже опробованные приемы, а постоянно стремиться к обновлению. Вообще, обновление — важнейшее качество в жизни человека. Я изобретаю что-то новое не из любопытства и интереса, это всегда связано с каким-то творческим импульсом. Когда-то у нас был спектакль на нашей парадной лестнице — «Береника» по Жану Расину. Это классицистическая пьеса, и наша лестница давала большие возможности для режиссерской фантазии: вначале зрители сидели внизу, потом мы их пересаживали, и они смотрели на происходящее сбоку, а в финале — сверху. С одной стороны, это играло важную смысловую роль — бесконечное восхождение, попытка дотянуться до той высоты, к которой стремились герои, с другой — это было интересное освоение пространства. Мы долгое время работали вместе с моим другом и соратником художником Станиславом Бенедиктовым — удивительный у нас был творческий союз. Даже под сценой играли спектакль по пьесе Шварца «Одна ночь» о блокаде Ленинграда (не только действие происходило под сценой, но и зрители там находились). К сожалению, Станислав ушел из жизни — огромная потеря.
Впрочем, мы и сейчас стараемся не ограничивать себя в сценографической фантазии, благо здание нашего театра позволяет экспериментировать.
А с Максимом Обрезковым у вас такое же взаимопонимание?
С Максимом мы сделали уже два спектакля — «Усадьбу Ланиных» и «Игру интересов», и да, мы с ним отлично сработались. Сценографические решения придумываем вместе. Но воспроизведение на сцене фасада здания РАМТа (в «Усадьбе Ланиных») — идея как раз Максима. Я сказал ему, что, помимо всего прочего, спектакль должен быть и про наш театр. Когда он показал эскизы, я был восхищен, как это смело, красиво и содержательно.
Премьера этого года в вашей постановке — спектакль «Игра интересов» — соединение двух пьес, собственно «Игры интересов» нобелевского лауреата Хасинто Бенавенте и драмы «Конец пути» английского драматурга Роберта Шериффа. Обе пьесы малоизвестны российскому зрителю. Как вы нашли этот материал?
Внезапно. Я про обе пьесы слышал, а вот прочел лишь прошлым летом. Решил, что и та и другая интересны. Можно поставить «Игру интересов»? Можно. А «Конец пути»? Тоже можно. И вдруг в буквальном смысле слова озарение. Удар по голове. Их надо делать вместе. И тут же пришло решение спектакля.
В одном давнишнем интервью вы сказали, что выбор литературного материала для постановки зависит от времени и этому времени всегда нужно противостоять. Тогда, в 1985 году, пьеса «Ловушка № 46» Юрия Щекочихина для вас оказалась важнее «Гамлета». Что, на ваш взгляд, сейчас важнее «Гамлета»?
То, что беспокоит, нервирует, как я уже сказал, ударяет прямо в голову. Да, в том далеком 1985-м я был просто поражен, какой живой материал у Щекочихина, я бы сказал, «с сильными нервными окончаниями». Такой репортажный стиль письма. Я ничего больше, кроме этой пьесы, тогда ставить не хотел. Так со мной обычно и случается. То же самое было с «Усадьбой Ланиных» Бориса Зайцева, я долго собирался ее прочесть, и когда она мне наконец попалась в руки, сразу в меня «попала». Действие происходит в 1913 году — значит, совсем скоро наступит 1917-й. Что ждет героев через пару лет? А что будет с нами в недалеком будущем? Сейчас многим кажется, что все более или менее в порядке. На самом деле ничего не в порядке. В воздухе как будто разлито беспокойство (как и в «Усадьбе Ланиных»). Мне кажется, что «беспокоить» — одна из главных задач театра, нашего в том числе. Есть театры, которые только развлекают, и у многих это прекрасно получается, но у РАМТа, мне кажется, другая задача — будоражить сознание зрителей.
Это, наверное, касается, в первую очередь спектаклей для взрослой аудитории? В репертуаре РАМТа много спектаклей для детей и подростков. Они тоже должны будоражить?
Они ни в коем случае не должны усыплять и быть скучными. У нас сейчас вышел спектакль по сказкам Гофмана в Черной комнате, в мае на Большой сцене состоится премьера — «История одного детства» по пьесе Елизаветы Водовозовой. Мне нравится, как работают девушки-режиссеры (Ирина Васильева и Сойжин Жамбалова), нравится их подход в освоении литературного материала.
Вот что мы читаем нашим детям? Мы же выбираем произведения, которые их как-то возвышают. В девять лет я прочел «Большие надежды» Диккенса — если бы в моей жизни не было этой книги, я был бы другим человеком. Мы должны нашим детям ставить чуть завышенную задачу, но вполне им посильную. Главное, чтобы было не слишком запутанно, хотя у детей прекрасное воображение, и они очень быстро схватывают.
А вы сами, как мне кажется, редко ставите детско-подростковые спектакли. Помню ваших «Отверженных», «Алые паруса» — и, пожалуй, все. Почему так?
Я не делю спектакли на детские, подростковые и взрослые, просто ставлю то, что мне близко. «Отверженные» — моя любимая книга детства. Прочел ее лет в 13. Когда меня назначили главным режиссером в Центральный детский театр (так раньше назывался РАМТ), сразу решил поставить «Отверженных». Мы играли спектакль в два вечера (в один он не умещался).
Я сформирован своими детскими впечатлениями: и сам рано научился читать, и детям своим тоже начал читать книжки очень рано. Я вырос на хорошей литературе, воспитан на ней, на этом и существую.
До РАМТа вы семь лет руководили Кировским ТЮЗом. То, что оба раза вы оказались у руля молодежного театра, случайность?
Чистая. После окончания ГИТИСа (я учился на курсе замечательного режиссера и педагога Юрия Завадского) я никак не мог найти себе применения, трудно было пробиться. Когда меня позвали в Кировский ТЮЗ главным режиссером, я не воспринимал его как детский театр. Для меня это просто театр — как все остальные. Возьмем в пример Московский ТЮЗ — как великолепно многие годы Генриетта Яновская и Кама Гинкас его «строят». Просто молодежный театр открыт подрастающему поколению, тем, кто впервые приходит сюда, но молодежь — такие же люди, как мы с вами. Хочу в этой связи процитировать Пушкина: «Здравствуй, племя. Младое, незнакомое!» Очень подходит эта цитата для лозунга молодежного театра. Особенно слово «здравствуй».
Для меня важно вовлечь молодежь в круг моих (наших) сегодняшних мыслей, а маленьких зрителей — защитить только от двух вещей: цинизма и пошлости. Почти все остальное позволительно. С ними можно говорить на любые темы.
Я не раз слышала, что РАМТ — это театр поколений, взрослые приводят в него своих детей, потом внуков, и так по кругу.
Радостно это слышать. Радостно, что нам удалось это сделать.
Вы долго преподавали в ГИТИСе, у вас большое количество учеников. Где вы черпаете энергию, чтобы управлять таким огромным театром?
Преподавание было моим самым любимым занятием, которое действительно подпитывало меня, мне было важно каждые четыре года заново проходить путь обучения. Я встречал множество талантливых учеников. Сейчас же, когда мы стали в театре активно развивать наши «малые» площадки (Черная комната, Белая комната и т. д.), где ставят прекрасные молодые ребята, мне приходится много времени этому уделять. В какой-то момент я понял, что это трудно совмещать с преподаванием. Но вообще наш театр приглашает не только молодых. У нас работали такие большие мастера, как Бутусов, Шапиро, Еремин. Мне всегда хотелось, чтобы в театре кипела жизнь. Я убежден, что время линейных театров (когда один человек определяет всю художественную политику, как было у Товстоногова, Любимова и др.) прошло. Это в итоге приводит к стагнации. Я за «броуновское движение».
Это, наверное, касается и лабораторий, которые каждый год проводит РАМТ?
Конечно. Первая лаборатория прошла в 2008 году, молодые режиссеры с курса Сергея Женовача готовили эскизы по сказкам, из этой лаборатории вышли и Егор Перегудов, и Екатерина Половцева. Вообще вся группа прекрасно себя проявила, и многие сотрудничают с нами до сих пор. Я с восторгом наблюдал, как наши артисты бегали с одной репетиции на другую, и понял тогда, что это правильный путь. Мы стали лаборатории развивать, и теперь их даже чуточку больше, чем нужно (но это к лучшему). На будущий сезон у нас опять запланировано сотрудничество с «женовачами», сейчас они ищут подходящий материал.
С приходом Марины Брусникиной на должность главного режиссера театр как-то изменился? Или она уже настолько укрепилась в нем ранее, что это было само собой разумеющимся шагом?
Я много сил вложил в создание театра и формирование коллектива, но время диктует свои правила (что уж поделать?), и вот я придумал такую схему передачи власти. Сначала я позвал Егора Перегудова, мне казалось, что из молодых он наиболее готов брать в руки руководство, три года Егор проработал главным режиссером, но потом его позвали в Театр Маяковского, и я желаю ему всего наилучшего на этом пути. Марина Станиславовна уже давно совершенно свой человек в театре. Один из первых спектаклей, который она поставила в РАМТе, — «Лада, или Радость» — чудесный, трогательный, тонкий. Да и последующие ее работы получились абсолютно «нашими», соответствующими нашему художественному видению. Я знаю, как ее любят артисты и как она к ним относится. У нас очень много точек соприкосновения. Конечно, у нее свой особенный стиль. Недавно я посмотрел ее постановку к 70-летию театра «Современник». Это фантастика! Владимир Машков нашел какую-то стенограмму (когда «Современнику» было всего семь лет), и она превратила ее в спектакль. Артисты прекрасно вжились в роли тех, кто тогда работал в «Современнике», — в общем, это произвело на меня магическое впечатление.
Марина Станиславовна не открыла мне планы на будущий сезон, вы тоже оставите в секрете?
Возьму с нее пример. Могу только сказать, что выйдет спектакль в ее постановке, я тоже кое-что готовлю. Вообще я должен передать Брусникиной руководство театром — цель такая. Я никуда не денусь, буду давать советы и, дай Бог, что-то ставить.
Как собираетесь отмечать день рождения? Я знаю, что вы не любите больших официальных мероприятий.
Много лет праздную день рождения в театре. Дома уже не помещаемся. Собирается много народу. Сначала праздновали в кабинете, последние годы — в буфете. Но все равно будут только семья и самые близкие.
В одном интервью вы сказали: вами движет вера, что впереди нас ждет справедливое, счастливое будущее, которое, может, никогда и не наступит. Эта вера у вас сохранилась?
Вера, конечно, осталась. Но счастливое будущее — это утопия, а она недостижима, как известно. Однако к ней нужно стремиться. Жить надо на перспективу, быть в постоянном развитии, сохранять в себе эту веру, а это требует мужества, ежедневного труда. Без внутренней работы мы превратимся в функционеров и обывателей.
Беседовала Дарья Андреева