Вы очень редко даете интервью. Почему согласились на это?

Здесь есть конкретный повод — «Пранкер». Александр Харламов написал сценарий, где очень точно схвачено время: все врут, все манипулируют и при этом хотят справедливости. Это не про пранкеров-шутников, а про природу обмана. Про то, как человек, который считает себя Робин Гудом, вдруг оказывается внутри чужой игры.

Кого вы в «Пранкере» играете?

Сотрудника ФСБ. По легенде — сотрудника МЧС. Он не просто надевает форму спасателя, он живет внутри этой легенды. Для меня это роль про самоконтроль. Про то, как человек играет роль, не будучи актером. Что там дальше происходит — не буду пересказывать.

Вы всегда честно отзываетесь о проектах, в которых участвуете. «Пранкер» — чем хорош и что в нем, напротив, вызывало вопросы при работе, если вызывало?

«Пранкер» хорош тем, что это не просто история про пранкеров. Это история про обман как воздух, которым все дышат. Там нет «чистых» людей. И это честно. Вопросы вызывали некоторые детали легенды моего героя. Мы обсуждали их с Александром. Что-то он поправлял, что-то я предлагал. Это нормальный процесс. Если бы все было ясно, было бы скучно.

Вы когда-то говорили, что сначала пытаетесь героя понять, а потом сыграть. А как его «понять»?

Это конкретные шаги. Первый: я читаю сценарий и ищу, что в этом человеке есть от меня. Не в смысле «я такой же», а в смысле какая моя часть может это оправдать. Второй: я думаю, чего он боится. Не чего он хочет, а именно чего боится. Это всегда важнее. Третий: я смотрю, как он двигается, как молчит, как реагирует на раздражители. И только потом — как он говорит.

В одном актерском подкасте про вашу игру сказали, что это колоссальная внутренняя работа. В том же «Левиафане» вы внешне спокойны, но очевидно, что герой в бешенстве — такой колючий, одновременно острый и мягкий человек. Кажется, что эта внутренняя «вибрация» не может быть игрой, это нельзя сыграть, — и вы зачастую не столько играете, сколько от собственного лица говорите, как бы поверх сценария. Это ложное ощущение?

Это не ложное ощущение. Это и есть работа. Если актер «играет» бешенство, он кричит и машет руками, а если он его проживает — он молчит. Я не «играю» Николая. Я нахожусь внутри него. И в этом состоянии мне не нужно ничего изображать. Я просто существую. Звягинцев* это чувствует. Он не заставляет актера «показывать» эмоцию. Он создает условия, в которых она либо возникает, либо нет. Если возникает — это уже не игра, а состояние.

К слову об этом: должен ли актер быть каким-то особенным человеком — вне съемочной площадки, безотносительно ролей, сам по себе?

Актер — это профессия. Как профессия врача или плотника. Требовать от актера быть «интересной личностью» — это уже из другой области. Мне не нужно быть «мифом». Мне нужно уметь работать. Другое дело, что работа требует внимания к жизни. Если не наблюдаешь людей, не слушаешь, как они говорят, не замечаешь детали, ты не актер, а манекен.

Некоторые режиссеры в целом предпочитают работать не с актерами, а с людьми, похожими на героев, которых нужно сыграть.

Мне близок другой подход: работать с партнерами-актерами. Потому что актер — это инструмент, который умеет настраиваться. Если режиссеру нужен человек, «похожий на героя», он может пойти на улицу и найти его, но он не сможет сыграть второй дубль. А актер сможет. Другое дело, что иногда типаж настолько совпадает с ролью, что играть почти не нужно. Это редкость. Обычно актер — это тот, кто умеет быть другим.

Можно ли сыграть то, чего в тебе нет?

Нельзя. Можно сыграть только то, что в тебе есть, но ты об этом не знал. Это открытие. Ты не добавляешь себе качества. Ты находишь их в себе. Поэтому актерская профессия — это постоянная работа по самопознанию. Если этого не делаешь, ты просто повторяешься.

Андрей Бурковский вспоминал в интервью, как вы с ним играли в «Легенде о Коловрате» — и всё вокруг состояло из зеленых экранов, реальный был только парапет. Вам как в таких условиях работается?

Я не люблю зеленые экраны. Это работа вслепую. Ты часто не видишь партнера, не видишь пространства. Это все равно что играть в пустой комнате с завязанными глазами. Но профессия есть профессия. Я делаю то, что нужно. Внутренне мне это не близко — когда актер остается один на один со своей фантазией. Это тяжело.

Этот номер «Сноба» посвящен на­­уке — хочется и в актерскую «науку» погрузиться. Вы начинали сниматься в кино еще ребенком. Я не совсем понимаю, как эта работа устроена: даже у подростка часто нет опыта, нет насмотренности. Вы понимали, что делаете?

Нет.

А сколько вам было лет?

Тринадцать. Я просто делал то, что говорил режиссер: «Встань здесь. Скажи это. Посмотри туда». Это была не игра, а выполнение команд. Но именно тогда я понял, что мне нравится сам процесс. Нравится быть на площадке. Нравится, когда все чем-то заняты и что-то создают. Это была не «наука», а скорее ремесло. Но ремесло — это основа. Без него никакой «науки» не будет.

Вы однажды довольно четко обозначили: есть фильмы, в которых вы участвуете, чтобы режиссер с вашей помощью ра­­зобрался с каким-то своим вопросом. Но, например, в «Ван Гоги» получилось на­­оборот: фильм совпал с вашими личными обстоятельствами. Для вас такие совпадения важны?

Это просто случилось. Я не думал, что буду решать какие-то свои вопросы через роль. Но когда играешь, ты не можешь закрыть от себя то, что болит. Оно выходит. И если ты честен, это становится частью роли. Это не терапия, но способ посмотреть на что-то с другой стороны.

Несколько лет назад вы говорили про Голливуд: рынок переполнен, перегрет, играть бандитов лучше уж здесь, попасть в «художественное» кино почти невозможно. Но случилась «Анора» — оскароносный фильм с российскими артистами. Что поменялось?

Ничего не поменялось. Просто появилась «Анора».

А в ней появились вы.

Я снимался в эпизоде и не думал, что это будет «оскароносное» кино. Мне понравился Шон Бейкер, понравился сценарий. Потом фильм получил «Оскар», это было неожиданно, но я к наградам равнодушен. Я рад за Шона, за Юру Борисова. Они молодые, им это важно. А для меня это просто работа. Хорошая работа. Я не считаю, что это меняет что-то в глобальном смысле.

Можно сказать, что наше кино становится интернациональным.

Оно всегда было интернациональным. Просто раньше это было не так заметно. Сейчас больше возможностей. Не думаю, что это какой-то прорыв, скорее естественный процесс. Кто-то уезжает, кто-то работает здесь. Это нормально.

Из российского кино последних лет вас что-нибудь впечатлило? По-зрительски.

Я мало смотрю. Мне трудно быть «зрителем». Слишком хорошо вижу, как это сделано.

В интервью семь лет назад вы себя назвали «в первую очередь свидетелем жизни своих детей» — и замечали, что боитесь момента, когда они разъ­едутся. Как справляетесь?

Дети растут, у них своя жизнь. Ты не можешь быть в ней постоянно. И это правильно. Ты не должен быть в ней постоянно. Ты должен быть там, где нужен. А если не нужен, ты просто ждешь. Это тоже часть жизни.

Вы говорили: «Драматургия так построена, что в 70 лет Ромео уже не сыграешь. Если только отца Ромео». А хочется играть Ромео?

Нет, я не хочу играть Ромео. Я хочу играть тех, кто может что-то сказать.

Вы ощущаете, что стареете?

Ощущаю. Быстрее устаю. И стал более терпимым. Раньше был резче. Сейчас понимаю, что многие вещи не стоят того, чтобы на них тратить силы.

Это мудрость или…

Просто экономия.

Вы как-то предполагали, что настанет момент, когда придется «выпрашивать эпизодик». А теперь у вас ролей едва ли не больше, чем прежде.

Рынок изменился. Сейчас есть спрос на актеров моего возраста. Раньше его не было.

Теперь давайте «науку» интерпретируем как опыт: если бы можно было поделиться одним советом с собой молодым — ребенком или юношей, — что посоветовали бы?

Не торопиться. В молодости кажется, что всё нужно успеть, что должен что-то доказать. Но это не так. Ты ничего никому не должен. Ты должен просто работать. И ждать. Терпение — самое главное. Не талант, не удача. Терпение. Если можешь ждать, ты дождешься.

Вы бы изменили что-нибудь в жизни?

Ничего. Я не хочу ничего менять. Всё, что было, это мой опыт. Даже ошибки. Особенно ошибки. Если бы я что-то изменил, я был бы не я.

Беседовал Егор Спесивцев

116-й номер «Сноба» продаётся в интернет-магазинах Wildberries и Ozon, а также в «Азбуке вкуса», Spar и других торговых сетях. 

Он представлен в бизнес-зале Сбера и в Alfa Only Lounge в терминале С аэропорта Шереметьево, в бизнес-залах S7 аэропортов Домодедово и Толмачёво (Новосибирск), а также в поездах «Сапсан».

Свежий выпуск можно найти и у партнёров «Сноба»: в отелях Mantera Supreme, Maidens, Indigo, Lotte, «Астория» и «Гельвеция», в библиотеке отеля Hovard Club, в ресторанах Grand Cru, Sartoria Lamberti и M2 Organic Club, в пространстве Tears Of, на «Хлебозаводе» и «Винзаводе», в тульском кластере «Октава», в галереях Art & Brut и «Триумф», арт-пространстве BETON, на площадках «Товарищества Рябовской мануфактуры» и в книжном магазине «Озеро».