Потолочек 2,20 — не для него. Пять лет без Петра Мамонова

Пять лет назад, когда умер Пётр Николаевич Мамонов, мир действительно был другим. Без Мамонова он переменился быстро и непоправимо. Не вследствие его смерти, но точно после неё.

Я не застал тех самых «Звуков Му», не был на их концертах, где, как рассказывали, стоять нужно было подальше от сцены, чтобы не попасть под плевки Петра Николаевича, которого тогда было принято небрежно называть Петей. «Такси-блюз» я посмотрел уже в начале нулевых как артефакт перестроечного кино — тёмный кадр, бедная фактура, плохой звук. Хотя невозможно было не признавать обаяния как всего действия в целом, так и героев по отдельности. Мамонов и там выглядел как модель для жизненной стратегии, ведь не его одеколонно-ванный алкоголизм был там главным, а способность преодолеть среду, привычки и внутреннюю чернуху, способность выйти на орбиту.

И в нулевых же я стал ходить на спектакли Петра Мамонова в театр Станиславского. В модных изданиях публиковались интервью с ним, он именно с того времени представал мудрым затворником, который по непреодолимой своей творческой и финансовой необходимости раз в пару месяцев едет из любимой Вереи в нелепую Москву, чтобы сыграть спектакль. В какой-то момент стало непонятно: на спектакли идут старые поклонники «Звуков Му» или спектакли — «Есть ли жизнь на Марсе», «Шоколадный Пушкин», «Мыши, мальчик Кай и Снежная Королева» — стали настолько значимым культурным явлением, что создали новую группу поклонников творчества.

Ещё в 2003 году был его живой концерт на телевидении, где Мамонов отвечал на вопросы радиоведущих, и делал он это настолько выразительно, что пришлось даже выпустить DVD с тем эфиром, который разошёлся на цитаты вроде: «У нас ведь как? Ещё не закрылось, а она уже моет»! Это фрагмент настолько в стиле Мамонова, что невозможно понять: стиль ли это вообще или константная артистическая манера, отдельное направление в искусстве?

Всё это вместе можно назвать моей первой встречей с Петром Мамоновым — такие, наверное, были более-менее у всех. Если ты смотришь в культурное пространство, там так или иначе видно Мамонова, и дальше уж сам решай, притянет ли тебя это явление или ты пройдёшь мимо.

А в 2010 году я поехал на Троицу, то есть в июне, в Константино-Еленовскую церковь города Верея. В этом не было никакого элемента паломничества, просто у меня там дача в пяти километрах, а на Троицу принято ездить в храм. Но в той церкви вышла какая-то проволочка, службу очень долго не начинали, и я поехал вперёд по 1-й Советской улице в сторону Кремля, пришёл в Рождественский собор. Молящихся было много, пол был усыпан свежескошенной травой, а к ограде солеи были привязаны срезанные берёзовые ветки, как это обычно и бывает на Троицу. Посреди паствы возвышалась фигура Мамонова. Он был как бы обычным прихожанином, стоял, закрыв глаза и наклонив голову, но было понятно, что он здесь хоть и свой, но совсем необычный. Вряд ли кто-то приходил посмотреть именно на него, но он этому месту уже точно принадлежал.

После службы я вышел побыстрее и переставил свою машину поближе к его старому «Мерседесу» в 124-м кузове — все знали, что Мамонов ездит на таком. И так получилось, что, когда Мамонов вышел на парковку, я был рядом с ним. Такое случайное ненавязчивое соседство. Хотя, конечно, навязчивое, но, я думаю, он относился к таким подходам с пониманием. Я поздоровался и сделал худшее из возможного — попросил сфотографироваться. Ещё не договорив фразы, я уже хотел провалиться под землю — под эту вот верейскую землю, туда, где культурный слой старого торгового города. Но, как это свойственно человеку талантливому, а, видимо, и гениальному, Пётр Мамонов быстро снял всё напряжение. Он сказал довольно спокойно:

— Здравствуй, Митя. Фотографироваться тут не надо, как-то это неуместно. Но у меня для тебя есть книжечки.

Он взял с заднего сиденья своего «Мерседеса» какой-то мешок, вынул из него три брошюры и отдал мне. Я бы мог тут выдумать, что на прощанье он меня перекрестил, но нет, просто пожал руку, беззубо улыбнулся.

Сейчас взял «том I» одной из этих тоненьких книжечек, открыл на случайном месте, тут же: «Воздержание. Есть надо поменьше». Всё. Дальше пустая страница.

Спасибо, Пётр Николаевич, тут и поспорить не с чем.

А в третий раз я встретил Мамонова через два дня после его смерти. Была пандемия-изоляция-удалёнка. Говорят, он упрямствовал, не хотел делать прививку, не пережил того вируса. В день похорон я ехал по той же 1-й Советской — Господи, когда их уже все переименуют! — улице в магазин. Машин было совсем мало, и тянулись они как-то нетипично, не по линии Верея — Можайск, а куда-то в сторону. Оказалось, в сторону кладбища, направо, люди ехали и шли провожать Мамонова. Никто ничего ни у кого не спрашивал, было понятно, что все идут в ту сторону по одному поводу. Идти было неблизко, могилу ему выкопали на дальнем конце, почти на обрыве над рекой Протвой. Красивое место. Когда привезли гроб, могила оказалась мала в длину, раскапывали прямо при скорбящих. Это был очень интересный финальный аккорд в чисто мамоновском духе — даже могила ему была меньше, чем нужно.

Всё-то ему было тесно, как тому саксофонисту из фильма «Такси-блюз» — потолочек 2,20 — это не для него.