«Петя — норный зверь, ему с людьми тяжело». Каким был Пётр Мамонов — интервью с Олегом Ковригой

Когда и как вы познакомились с Петром Николаевичем?

Меня с ним познакомил Илюха Смирнов, главарь нашей подпольной тусовки. Это было, если не путаю, в октябре 1984 года. Сказал: «Приходи, у меня дома будет выступать такой чувак…». Прихожу — действительно, чувак: волосатый, бородатый, песни орёт какие-то. Они мне уже тогда понравились, но ещё не до конца. С Мамоном мы тут же познакомились, я предложил ему выпить, а он в этот момент был в завязке и так сказал мне строго: «Я не пью!». Потом выяснилось, что это временно (смеётся). 

Во второй раз мы встретились в подсобке какого-то магазина, где Петя выступал. Сцена там была совсем маленькая. Вот тогда меня дико пропёрло. Обменялись с ним телефонами — уже точно не помню, зачем. А потом моему другу СиЛе (Сергею Селюнину, основателю группы «Выход» — прим.ред.) надо было записать альбом. А писаться-то было негде. Про Липницкого я тогда ещё ничего не знал, но вспомнил, что Петя упоминал «их студию» на Николиной горе. Звоню ему, говорю: «У вас, кажется, студия есть. Можно ли там записаться? Ну так, по минимуму». Петро отвечает: «Давай». Назначили встречу на Белорусском вокзале. Но в результате обломались. 

Почему? 

Продинамили нас музыканты. На встречу мы с СиЛей пришли одни, два понурых мудака. Встретили Мамона. Он был с Антоном Марчуком (звукорежиссёр, участвовал в записи альбомов «Звуков Му» — прим.ред.). Подходим, говорим: «Простите, ребята. Такая ситуация…». Очень неудобно было. Петя стал нас утешать: «Ничего страшного, бывает! Если нужно будет это самое…» — тут он встал в позу гитариста, изобразил гитару — «то давай, зови». После этого я понял, что это нужно не только мне и ребятам-зрителям, но и ему самому тоже. И начался наш с ним чёс по квартирам. Я уже тогда всем говорил, что этот парень — гений. На меня все смотрели, как на полного дурака (смеётся). А через много лет некоторая часть прогрессивного человечества со мною согласилась.

Когда вы с Мамоновым подружились?

Под словом «друг» все разное понимают. Однажды Петька мне позвонил и сказал: «Бери бутылку — и приезжай!». К нему, то есть в Чертаново. А я жил на ВДНХ. Попробовал как-то донести, что мне всё это сейчас совершенно некстати, а он отвечает: «Сейчас — или никогда!». Был бы кто другой, я бы сказал «никогда», но тут уже и знал я его хорошо, и похмелье — вещь очень тяжкая: «Ладно, приеду». 

Пока я ехал, он уже где-то «нашёл», и к моему приезду успокоился. Пьяный был, конечно, но не сильно. Хотя… Сильно, наверное (смеётся). Но вполне соображал. И вот тогда он мне и сказал: «Считается, что у меня много друзей. Но на самом деле их очень мало. И один из них — ты». Это был серьёзный комплимент. 

Весной того же 1988-го года появилась, наконец-то, возможность получать деньги за «электрические» концерты совершенно официально, не подпадая под статью «незаконный промысел». Квартирники уже были не нужны…

И прекратились?

Да. Потом, уже в 1991 году, Петя меня звал быть директором группы. Я ему честно ответил, что директор из меня никакой: тут нужно быть наглым, уверенным в себе (в хорошем смысле) — у меня ничего этого не было. Примерно в то же время Виталик Савенков снял подвал на Студенческой, 39 — и появилась новая студия. Туда завезли аппарат, который подарил Брайан Ино, и Петя загорелся идеей: «Сделаем свой Tamla Motown» — была такая негритянская тусовка, где все играли друг с другом, и Мамон считал, что это идеальная атмосфера, которую нам нужно воссоздать. Я согласился участвовать, но денег с Пети не брал, хорошо понимая его характер…

А если бы взяли?

Попал бы в кабалу. А так я вроде бы и не должен был ничего, и друганов своих мог записывать. И охотно этим пользовался — до поры. Когда мы делали квартирники, это всегда был праздник, а здесь всё-таки рутинная работа, общение совсем другое. Я и раньше подозревал, что у Пети говнистый характер, но меня это никогда прямо не касалось. А тут вдруг коснулось. Оказалось, что он ужасно нетерпеливый, настоящий деспот. Мало с кем я во время разговора готов был бросить трубку, а с ним бросал — и не раз. 

По поводу? 

Самая одиозная ситуация была, когда у нас засорилась канализация. Что из себя представляла эта студия? Полуподвал старого дома. И там образовался засор. 

Работать было невозможно. Я сам попытался что-то с ним сделать, принёс свой трос, который в Канаде купил, когда был там гастарбайтером, но ничего не получилось. Утром прихожу, а трос уже «пожёванный». Я сразу представил себе, как Мамон в бессильной ярости пытается просунуть в канализацию этот хилый тросик. Пришлось идти к местным сантехникам. Целую неделю ходил к ним на «планёрки», а результата — ноль. Петя злился: «Вот если бы я этим занимался, всё бы уже работало!» — потом успокаивался, конечно, но вместо меня к сантехникам не шёл (смеётся). И масса была бытовых ситуаций, в которых он начинал лютовать: потому что дико нетерпеливый человек. Что бы ни произошло, Петя сразу же закипал.

Это и работы касалось. Помню, сижу на студии, а Мамон по ней мечется: что-то у него должно родиться, но не рождается, и очень ему от этого тяжело. Тогда он, кажется, хотел переделать «Тёмный Му», сочинял другой вариант. Включал черновик свой, потом выключал. Включал радио. А я сидел и думал: «Надо отсюда уматывать. Я ему мешаю». Собираюсь потихоньку, уже сложил всё в рюкзачок, — открывается дверь: «Олег, прости, мне надо остаться одному». «Я так и понял, — говорю, — Уже собрался». Никакого Tamla Motown у нас не получилось, потому что Петя — норный зверь, ему с людьми тяжело. Без людей — тоже плохо, но они его раздражали. Больше всего раздражали те, кто был рядом: на первом месте всегда была Оля (супруга Петра Николаевича — прим.ред.), но это его ангел-хранитель, и без неё Петька бы помер намного раньше. На втором месте в какой-то момент был я: сам понимал, что раздражаю его, и он знал, что я знаю. 

Понимаете, у него была двойственная натура. С одной стороны, от природы Петя был говнюк: жадный, злой человек — полный набор. Света Авакова, подруга Башлачёва, вспоминала случай с похорон Володи Липницкого, когда Мамон ходил и раскладывал людям на темя блины. Это выглядело ужасно. С другой стороны, у него был очень острый ум и душа, которая всё это дерьмо чувствовала. Иногда две этих «стороны» проявляли себя почти одновременно: «Смотри, какая у меня фотография есть! Только я тебе её не дам, она у меня одна… (пауза). Да что это я, совсем уже что ли? Бери, конечно!» — а мне, честно говоря, не нужна эта фотография, но теперь надо взять, потому что Петя хочет себя перебороть, ему перед самим собой стыдно. Когда уверовал, он такие вещи стал делать ещё чаще, но от природы ему это было не свойственно. В борьбе с собственной природой и провёл вторую половину жизни.

Почему Мамонов распустил «Звуки Му»?

Потому что двум медведям в одной берлоге тесно. Мамон и Липа — оба дико амбициозные люди. Я с Сашей (Александром Липницким, бас-гитаристом «Звуков Му» — прим.ред.) говорил об этом, спрашивал его: «Чего ты до сих пор себя считаешь басистом “Звуков Му”? Ты — заслуженный деятель культуры. Ну, было в твоей жизни такое прекрасное приключение, мы все его помним. Забудь. Отпусти». 

Не отпустил?

Не мог. И Мамона это раздражало. Поэтому он и «кинул» ребят, «кинул» Брайана Ино. Дико некрасиво себя повёл, на мой взгляд. Считал, что он здесь главный. Но в то же время это так и было: Пете просто казалось, что даже без названия «Звуки Му» весь этот успех останется, и Брайан останется, потому что это Мамонов — и всё тут. 

Брайан, может быть, и остался бы, он колоссально человечный человек, но законы музыкальной индустрии придумали задолго до него: если группы «Звуки Му» больше нет, это уже совершенно другой компот. При этом я считаю, что первый состав действительно Петьку тянул назад: я помню его на квартирниках, одного, и там получалось «отвязаться» по-настоящему. Для меня это было его лучшее время, — и он со мной, кстати, соглашался. А вот второй состав — уже совсем другое дело. 

Роскошные Казанцев и Надольский.

Женька Казанцев был великий музыкант, это правда. Достаточно вспомнить «Источник заразы». Сашка играл на басу прямо: «бум-бум, бум-бум». А Женька туда загружал намного больше: «бум! бу-бу-рум-бум-бум» (смеётся). Ну, запись можно найти: Женя сразу давал волну такую, и она качала. Так что от вторых «Звуков» меня очень сильно тащило.

За что Мамонов так любил Казанцева?

Женька был единственный и неповторимый. Мамон понимал, какого класса это музыкант, что он привносит в «Звуки». Я часто эту историю рассказываю: Казанцев как-то съездил к Петру в Ефаново, а вернулся грустный. Это конец 1990-х, вторые «Звуки» либо уже распались, либо очень скоро должны были. Пётр тогда попал в очень сильную зависимость от… курения, скажем так. Первый день он ещё держался, второй — тоже, а потом понеслась: «Я, конечно, плохой, но они-то все — ещё хуже! Я недополучил, а они вообще не должны были получить!» Очень сильно Петьку колбасило. Паранойя его конкретно брала за горло. Потом Женька его к Богу и привёл. К счастью. Для самого Мамона в первую очередь. 

Казанцев его очень любил, это безусловно. При этом Женька говорил: «Мы же с тобой знаем, из-за чего распалась наша группа? Из-за жадности Петра». Я когда-то сказал об этом Оле, жене, и она дико обиделась: вспоминала, как Петя того же Казанцева отправлял за свои деньги в Бахчисарай, и это чистая правда. Но тут тоже была та самая вторая сторона. Когда группа собиралась вместе на репетиции в Ефаново — там сначала был не тот дворец, который все знают, а двухкомнатая такая хата — в одной комнате жила Оля с детьми и все музыканты, а в другой комнате жил царь. Это было очень тяжело.

Смерть Казанцева изменила Мамонова?

Я с ним на эту тему не говорил, но думаю, что да. 

Женька был одним из немногих «опорных» для него людей. Чуть ли не единственным, на самом деле. Понятно, почему: оба огромные таланты — и серьёзнейшие алкоголики (смеётся). Вокруг Петьки всегда было много людей, но сам по себе он был существом совершенно одиноким. Абсолютно. У него не могло быть друзей: только люди, которые его чувствовали. И Казанцев чувствовал лучше всех. 

И в работе, наверное, тоже. Вы застали запись «Грубого заката»?

Застал. У Петьки всегда были очень странные представления о звуке. Когда мы готовили «Незнайку», он нашего Женька Гапеева (продюсера записи) извёл: «Женечка, я наконец-то нашёл свой звук!» При этом никаких файлов по интернету, Оля везла CD-R. Я сначала встречался с Олей, потом отвозил диск Гапееву. Женёк вносил свои коррективы, отдавал диск мне, я – Оле. Ну и так далее, туда-сюда. То, на что у Лёни Фёдорова уходит полчаса, с Петькой могло растянуться на полгода.

И вот Женёк слушал этот «свой звук» и говорил: «Это технический брак. Ни один завод такую фонограмму не примет». Через некоторое время Мамон переслушивал содеянное на свежую голову – и соглашался: «Да, Женечка, похоже, я переборщил». С «Грубым Закатом» история была похожая: некоторые вещи там вообще сняты с моей видеокамеры. Это звуковая дорожка от видео (смеётся).

Нельзя сказать, что имел место какой-то серьёзный студийный процесс. Работа шла, конечно, но организована была слабо, могла растягиваться на очень большие периоды времени, а во главе её стоял тиран, который всё время сомневался. Я считаю, что запись с Ино, например, Петька завалил: если бы он доверился Брайану, звук был бы другой. Это могла получиться очень серьёзная запись. Она и так хорошая, конечно, — просто потому что на ней есть Петька, — но саунд-продюсер он очень странный.

Что у «Звуков» вы любите слушать больше всего?

Из альбомов? «Простые вещи», которые народ, кажется, любит больше всего, мне не очень нравятся. Такой он, сонный. И очень слышно влияние Васи Шумова, который эту запись продюсировал. Он вообще был для Петра серьёзным авторитетом. В этом плане мы никак не могли сойтись: мне «Центр» не нравился, а Петя всегда говорил, что Вася — гений. Исправно собирал альбомы «Центра». И я ему их тоже приносил, когда «Союз» издавал. Но это мы далеко ушли. Не нравятся мне «Простые вещи»!

Хорошо, а «Крым»?

«Крым» —  это вообще репетиционная запись, которую потом издали, потому что ничего другого не осталось. Из раннего периода «Транснадёжность» хорошая. По «накату» мне больше всего нравится «Грубый закат». А потом и сольники были прекрасные. Петя очень редко задавал такие вопросы, но однажды спросил: 

— А как тебе «Великое молчание вагона метро»?»— Это мой любимый твой альбом. 

— Мой — тоже. 

Но это было до «Незнайки». Сейчас бы я и «Незнайку» назвал, как ни странно. Для меня удивительно, что человек почти в 70 записал такой альбом. Я думаю, это уникальный для истории случай, причём для мировой. Обычно люди выдыхаются значительно раньше, а Петька, поскольку псих, в творческом плане не выдохся вообще. И на «Незнайке» есть как минимум два шедевра: «Улетаю» и «Николай». 

Из кого собрались «Совершенно Новые Звуки Му»? 

Сначала появился Славка Лосев, который на самом деле Кейзеров, мой старый приятель. Как он оказался возле Мамонова я не знаю, но Славка очень хороший, золотой человек: я его люблю, и Мамон тоже полюбил. Да и не только его. 

Остальные ребята — ставленники Славки: Грант Минасян, Илюша Урезченко, Саша Грицкевич. Для Петра они были особенно хороши, потому что он для них был авторитетом. В ранних «Звуках» все считались равноправными участниками, но это не отражало реальное положение вещей. Во вторых «Звуках» было уже настоящее равноправие, потому что Женька был друг, Лёлик — брат, и Андрюша Надольский (барабанщик второго состава «Звуков Му» — прим.ред.) делал ровно то, что от него требовалось. А в «Совершенно Новых» как Мамонов говорил, так и было. Он и слушал, конечно, принимал предложения. Петя вообще научился работать. Хотя законченный альбом ковырял потом ещё года полтора. Зато результат на «пятёрку».

У вас есть любимая песня «Звуков»? Если только одна. 

Есть, но Петя её так и не записал. «Сны наяву». Я его просил: «Запиши. Пропадёт ведь». А он отвечал: «Для этого нужен симфонический оркестр». И это не совсем шутка: просто такая песня, которую я представляю, и правда могла бы звучать с симфоническим оркестром. И он, конечно, довёл бы этот симфонический оркестр до истерики, если бы это случилось (смеётся).

Мамонов в его «православном» периоде внешне мало напоминал себя из 1980-х и 1990-х. Но в личном общении он же наверняка оставался трикстером? 

Оставался, конечно. Пытался делать вид, что ничего такого в нём уже нет, но оно было. И про то, что пить бросил, враньё (смеётся). Водку — перестал, это правда, но вина выпивал чуть ли не больше, чем раньше. Просто он научился это контролировать. Мы с ним плохо общались в конце прошлого века, когда он сам себя изнутри стал съедать: как раз в это время Женька к нему в Ефаново часто ездил. На его спектаклях в Театре Станиславского я тогда часто торговал в фойе, и в какой-то момент понял, что больше к нему в гримёрку не сунусь: видно было, как его всё это раздирает, и я отдельно раздражаю тоже. А потом, когда уже обратился в веру, он мне рассказывал: «Бесы нашёптывали: “Плохой Олег!”. А я их псалмами, псалмами!». 

Откуда, как вы думаете, эти «бесы»?

Кризис среднего возраста, наверное. Когда дико амбициозный человек понимает, что какую-то планку он не перепрыгнет. В конце 1990-х все уже знали, что Петя — гений, но он упёрся в потолок. Это был уже даже не психологический предел — чистая физиология. Психиатрия, может. Мамон — объект для психиатрического исследования уникальный. А потом он уверовал, пошли все эти фильмы, и стало, может, полегче.

Как вам «его» фильмы?

Сам он очень любил «Остров», а мне больше нравится «Царь». Когда Петя только ехал на съёмки, он мне сказал: «Хочу сыграть такого мечущегося человека, который то лютует, то кается». А сыграл в результате ровно то, что хотел Лунгин: Зверя. Павел Семёнович (очень мною любимый и уважаемый) говорил, что Петя хорошо знает, что он может сыграть, а чего не может. А я считаю, что он просто мог сыграть только то, что в нём было. Чего в нём не было, того он и не играл. И в «Царе» он играет Зверя, который в нём был. Когда Иван Грозный боярину мёд по роже размазывает — это именно его, Петькин, жест. 

А сейчас Лунгин снимает документальный фильм про Мамона. Точнее, монтирует уже. Очень на него надеюсь. Лучше него этого не сделает никто. 

Беседовал Егор Спесивцев

Креативный продюсер: Лена Грачёва