«Лысый брюнет», «Грубый закат» и Англия в Чертаново. Памяти Петра Мамонова — интервью с Денисом Бургазлиевым

Когда вы впервые услышали «Звуки Му»?

Мне было лет, наверное, 13. В Доме туриста проходил отчётный концерт Московской рок-лаборатории — они же были под комсомольским знаменем, существовали как организация по работе с молодёжью, поэтому должны были «отчитываться». Там было очень много групп из Москвы и не только: «Николай Коперник», «Центр», «Вежливый Отказ», «Бригада С», «Браво» — и так далее. Но я запомнил только одно выступление: группы «Звуки Му», которая в моём сознании всё перевернула. Я буквально неделю после этого концерта ходил в трансе и не мог понять, что это было.

А что это было?

Вроде бы рок, но на остальной рок непохоже. И выступлением назвать мало, потому что это был настоящий спектакль. Я вдруг понял, что рок-музыка — это не просто кассеты, не набор нот и аккордов, не какое-то «правильное» звучание, а нечто большее: способ выражения себя. В тот день «Звуки Му» нашли единомышленника в моём лице: я стал ездить за ними повсюду, ходил на все «легальные» и «нелегальные» концерты в разных ДК, залах институтов и куда только не. Всё это происходило на фоне выпускных экзаменов, к которым мне совсем не хотелось готовиться (смеётся). 

Когда вы лично познакомились с Петром Николаевичем?

Поздней осенью 1991 года, у него дома. Он принял нас, троих выпускников школы-студии МХАТ, у себя в Чертаново, на улице Красного Маяка. Были я, режиссёр Олег Бабицкий и Даниил Гинкас: он закончил режиссерский факультет, но выступал в качестве драматурга, потому что придумал концепцию пьесы «Лысый брюнет». Пришли мы как раз для того, чтобы Петру Николаевичу предложить в ней исполнить роль Лысого. Я очень хорошо помню этот вечер: шёл дождь, было очень холодно, мы зашли к нему — и провели там несколько часов. 

Каким Мамонов был тогда?

У него всё время были разные периоды: менялась даже внешность, и я за этим лично наблюдал. Познакомились мы в так называемый «английский» период Петра Николаевича, когда всё английское он считал образцом безупречного стиля. Носил твидовые пиджаки и ботинки Lloyd, курил трубку и слушал неизвестные британские рок-группы середины 1960-х, которых в своё время затмила слава The Beatles и других звёзд. Когда мы уже сблизились на репетициях, он мне всё время привозил кассеты с записями этих групп, и там действительно была целая волна невероятного «бита».

Пётр Николаевич тогда был очень аккуратный, причёсанный и разговаривал неспеша — не свысока, а с достоинством. Видно было, что человек знает себе цену. Он очень чётко выстраивал личные границы и никому не позволял их нарушать. Умел поставить на место: если человек «не слушался», мог прямо посреди разговора встать и уйти. А мог и руку приложить! (смеётся) Такое я тоже видел. В общем, серьёзный дядя.

Сейчас в это уже немного трудно поверить, но «Лысый брюнет» — театральный дебют Петра Николаевича. Почему вы решили обратиться именно к нему?

Мы перебрали несколько кандидатур, в том числе и очень серьёзные театральные имена — например, Александр Филиппенко. Брюнетом с самого начала был я, потому что Гинкас для меня эту роль и писал, а Лысый должен был быть постарше — и поопытнее. С этой постановкой нас приютил Роман Козак, главный режиссер Театра Станиславского, мы ему предложили попробовать Петра Николаевича — и он был не против. Повезло, что у Мамонова всю жизнь была очень тонкая интуиция: он почувствовал, что из этого может получиться что-то интересное, и согласился. Но я не думаю, что для него это было рискованно: как только он появлялся на сцене, зал вставал на уши. Первые пару лет на этот спектакль было невозможно попасть. Спекулянты продавали билеты к нам вместе с билетами в Большой театр за валюту. 

Кто приходил на «Лысого брюнета»?

В основном, конечно, фанаты, рок-н-ролльщики. Петру Николаевичу даже говорить ничего не надо было: он просто стоял на сцене, а все уже кричали. Направить эти овации в русло театра, чтобы люди смотрели спектакль и понимали, о чём идёт речь, было задачей не из простых, но мы справлялись, — бывало, и шесть раз в месяц. Я думаю, он со своим английским спокойствием этой молодой энергией подпитывался.

Мамонов советовался с вами по поводу своей игры?

Всегда спрашивал моё мнение: как ему лучше сказать фразу, как лучше сыграть. Он вообще не обращал внимание на разницу в возрасте, в театральном опыте. При этом у него, конечно, был собственный взгляд на театр, которому безусловный успех мероприятия под названием «Лысый брюнет» многим обязан. После этого Пётр Николаевич стал успешным драматическим актёром: дальнейшие его эксперименты, от «Есть ли жизнь на Марсе» до «Зелёненького», все мы сегодня знаем и любим.

На сцене Петр Николаевич хулиганил? 

Не сказал бы. В то время я ещё продолжал служить в МХТ и пару раз в месяц играл спектакль с Иннокентием Смоктуновским. Это было намного сложнее, потому что он постоянно выходил за рамки спектакля — растягивал паузы, менял реплики — в общем, манипулировал публикой, как только он умел. Пётр же чётко исполнял то, о чём мы договаривались. На него можно было положиться. Если он и импровизировал, то в очень узких рамках. Он всё-таки музыкант — может, поэтому не позволял себе «фальшивить», отклоняться от гармонии. У него вообще была концепция, что каждый следующий спектакль должен быть в точности таким же, как предыдущий. Для него это было признаком высочайшего мастерства: чтобы всё четко, «как на киноплёнке». Выходишь шесть раз в месяц — и один в один делаешь так, как уже делал. С таким подходом, конечно, можно было спорить, но свой текст он всегда говорил очень чётко, никогда не сбивался, ничего не переставлял… Работалось с ним очень хорошо. 

Чем вы занимались «вокруг» спектакля?

Я очень любил эти дни. Приезжали мы всегда загодя, и в театре почти всегда были вдвоём: во втором действии у нас ещё выходила Людмила Лушина, но у неё была небольшая роль, так что очень часто мы с Петром Николаевичем оставались одни. Моя гримёрка была крайняя слева, его — крайняя справа, а между ними — длинный коридор. Каждый раз там встречались и начинали общаться. Сперва о музыке, потом ещё о чем-то. Он мог начать мне показывать новые танцы: «Слушай, я тут придумал — оказывается, у меня одна нога может вообще не сгибаться. А что, если я сзади её вот так повешу, а на другой буду подскакивать…» — и всё это тут же показывал. Мимо ходили какие-то работники театра, удивлённо оглядывались, а нам было отлично.

По улице Горького, нынешней Тверской, часто гуляли вместе. Там были очень странные магазины. Например, прямо возле театра стоял магазин «Коньяк и сигары». У входа в него Петр Николаевич очень любил изображать нищего: приезжал в валенках 48-го размера, кутался в тулуп и стоял возле дверей, мычал. Люди шарахались, выходила охрана, прогоняли его. Он два шага делал — и снова всё то же самое (смеётся). Бескомпромиссный человек: если к нему приходила какая-то идея, он её тут же воплощал. 

Какие ещё «идеи» приходили?

На Пушкинской площади одно время очень популярно было переодеваться в персонажей мультфильмов, там постоянно собирались одни и те же ростовые куклы. Среди них были, например, Том и Джерри. Джерри был намного меньше Тома — уж не знаю, ребёнок был в костюме или кто-то ещё. Но это и неважно. Мамонов к ним с огромным энтузиазмом пристраивался для фотографий: получались Том, Джерри и какой-то третий. Гостей столицы эта картина не на шутку пугала: Петр Николаевич страшно изгибался, рычал, но Том и Джерри ничего не могли с этим сделать. 

На концерты я Петра время от времени подвозил на своей машине: у него машины не было, а когда появлялась, он её сразу разбивал, и она потом месяцами оставалась в ремонте. Только заберёт из ремонта — и на следующий же день разобьёт. Благодаря этому я на всех знаменитых концертах вторых «Звуков Му» и побывал (смеётся).

Помните, как Мамонов придумывал новые «Звуки Му»?

Помню, когда у них появились костюмы. «Звуки Му», где были Евгений Казанцев и Андрей Надольский, всегда одевались определённым образом. Все отпустили длинные волосы и бакенбарды — тоже «по-английски». Они даже сделали специальную палаточку, которую можно увидеть, например, в «Программе А»: это такой занавес, в который был вшит костюм Мамонова, и он прямо в этот занавес «одевался». Выступления были очень успешными: Минск или Киев — куда ни приезжали, везде солдаут. Люди специально шли, чтобы посмотреть «спектакль». 

Хотя «Грубый закат» и просто как музыка — великая вещь.

Абсолютно согласен. Мы с Сашей Скляром однажды стояли на концерте, когда «Звуки» играли «Консервный нож» или что-то такое. Гремел этот мощный бас, и Саша мне сказал: «Ты понимаешь, что это самая мощная ритм-секция в городе прямо сейчас?» — а мне казалось, что не только в городе, а вообще в мире; настолько круто они играли. И песни были очень крутые: от «Серого голубя» и «Источника заразы» с их городским индастриалом ничего не осталось. От «Грубого заката» становилось натурально страшно: Петр на сцене всё время изображал что-то на грани самоубийства. Так пружинисто двигался по сцене, как будто сейчас прыгнет в зал. Было шоу, когда они с двухметровым Алёшей Бортничуком со страшной силой скакали на таких специальных резинках. В другой раз на них отдельно подвесили гитары…

Наши Talking Heads!

Действительно, Дэвид Бирн. И очень важно, что на иностранцев всё это производило не меньшее впечатление: я был на одном концерте «Звуков» в центральной Германии, где вообще не было русскоговорящих людей, и выступление всё равно вызывало огромный интерес. Другое дело, что у нас в стране выступать было негде: клубов как таковых ещё не было, и каждый раз какие-то энтузиасты осваивали самые случайные пространства. «Звуки» могли выступать, например, в библиотеке. Хотя такое было не очень часто: Ольга Ивановна Мамонова умела договориться на хороший зал. А «Звукам» тогда нужны были большие залы: как в Доме Офицеров, чтобы они начинали играть, а занавес постепенно открывался — и показывались эти странные люди. 

Гастроли первых «Звуков Му» за рубежом сопровождались (по разным свидетельствам) серьёзной нагрузкой на печень. А в 1990-е?

Тех времен, когда были серьёзные нагрузки на печень, я не застал вообще. На гастроли мы выезжали вместе: если спектакль «Лысый брюнет» ехал куда-то — неважно, по России или за границу, — «Звуки» всегда выезжали с нами, но все участники вели здоровый образ жизни. До выступлений мы просто разбредались кто куда, по интересам. Петру я никогда не предлагал прогуляться, потому что он такие предложения не любил, но с его подачи мы иногда выходили в город вместе: посмотреть винил в магазинах или рубашку ему купить для концерта чёрную. Они тогда уже уверенно стояли на ногах, так что всё проходило достаточно тихо.

Кстати, Дэвид Бирн приезжал к нам на репетицию «Лысого брюнета», когда привозил свои фотографии в Москву. Мы с ним познакомились, они много разговаривали с Петром, — и это тоже, мне кажется, неслучайно. Так же и с Брайаном Ино, который записывал «Звукам» альбом: уж эти дяди-то понимали про музыку и неординарность. 

Главный вопрос: вы понимаете, что значит «грубый закат»? У меня было две версии: либо всем «звонящим» герою песни девушкам вчера «закатили» губы (то есть это процесс закатывания), либо Закат — это человек, который их закатал.

Для меня «грубый закат» — это буквально грубый закат. Бывает, смотришь на закат, а он какой-то грубый (смеётся). Я много езжу, и раз в иногда такой встречаю. Но вообще тексты на альбоме отличные. Петр Николаевич был очень сильным поэтом: я записывал аудиокнигу его стихов — и не переставал удивляться, как лаконично он передает некоторые вещи. При этом мне сложно представить, чтобы все эти песни кто-то слушал без визуального ряда. Как можно слушать альбом «Транснадёжность»?

Я хорошо понимаю этот вопрос.

И в то же время как написано: «Синие майки — это не майки, а флаги / Жёлтый троллейбус красив, как всегда» — прекрасно. Но как отдельное музыкальное явление мне это воспринимать сложновато. То же самое и с «Грубым закатом». 

А вы застали его запись? 

Я присутствовал на студии, да. Они были страшные перфекционисты: Казанцев и Мамонов нашли друг друга и всем остальным регулярно выносили мозг, чтобы переписать одну ноту, потому что у неё «характер не тот». Мне в этом кабельном салате очень быстро становилось скучно, поэтому, когда меня просили сказать, какая из трёх версий одной и той же ноты звучит лучше, я честно отвечал, что разницы не слышу. «А я слышу!» — говорил Петр Николаевич — и продолжал по миллиметру накручивать все эти ручки. Это продолжалось часами, неделями, иногда — месяцами. 

И всё равно лайвы звучат бодрее.

Конечно: по драйву любая концертная запись убирает альбом легко. Вживую одного баса в начале достаточно было, чтобы снести всех собравшихся с ног, а здесь… Может, конечно, с винила и можно вытащить что-то сопоставимое, но для меня воспоминания о концертах слишком сильны. Потому что были эти четыре образа: Пётр с длинными волосами и бакенбардами, «поздняя Англия», Казанцев такой же, все в чёрных пиджаках — и вот они начинают, начинают… А Петя всё не вступает, тянет. Уже пора бы запеть, а он молчит — идёт «английский» звук! Даже сейчас мурашки. 

Песню «Грубый закат» Мамонов называл «бронепоездом без колёс». Именно так он мне и говорил: «Дэнни, послушай! Это будет хит, потому что это бронепоезд без колёс». А что касается студийной работы — это было развлечение для них. Слава Богу, что у нас есть эти песни на носителях, а как они там звучат — дело десятое. Всё было ради того, чтобы «завтра в восемь в студии!» — и опять ручки крутить (смеётся).

Есть знаменитое видео: Мамонов в «поздней Англии» рассуждает о жизни и говорит, что «очень хотелось бы в золотом костюмчике, и тридцать девочек, и вышел Пётр Николаевич потихоньку, королём. В 62! Гайка здесь, все дела…». Почему в итоге не было ни тридцати девочек, ни золотого костюмчика?

У меня с Петром был перерыв в общении: в 1996 году я уехал за границу, и мы были, конечно, на связи, но настоящая дружба, по-моему, не предполагает обязательных частых встреч. Есть у тебя друг, и в любой момент с ним можно связаться. Вот именно так и было с Петром Николаевичем: мы изредка разговаривали, но не виделись. За это время он сменил не один «период». Но так было всегда: происходили изменения в его сознании, затем и во внешности. Ему требовалось откуда-то черпать силы: когда мы только познакомились это была английская музыка 1960-х, дико энергичная, которая его питала. Потом был собственный проект мощнейший. А когда не стало Казанцева — ближайшего соратника Петра Николаевича, с которым они делили все ощущения, и музыку вместе писали, — это была очень серьёзная потеря. И поиск возобновился.

Отсюда уход в религию?

Думаю, да. Но я не считаю, что эти изменения были какими-то радикальными, как это часто воспринимают. Для меня эта перемена вполне логичная и объяснимая. Он развивался, менялась жизнь, и песни менялись, и спектакли получались другие: от «Шоколадного Пушкина» до «Незнайки». Всё это мог сделать только тот Пётр Николаевич, который жил в деревне Ефаново, соблюдал все посты, читал много религиозной литературы и ни с кем не общался, кроме высшей силы. Слава Богу, что это было так, а не иначе. Господь его вёл к себе — и благополучно привёл. 

Вы бывали у Мамонова в Ефаново?  

Очень много раз. Я там жил какое-то время, когда репетировал партию бас-гитары для юбилейного концерта на 60 лет в Театре Эстрады. Чтобы лишний раз не мотаться в Москву, прямо там и поселился. И потом тоже: он мне показывал много набросков к новой программе про Незнайку, включал «черновики» — очень прикольные. Я пару раз потом видел эту программу в «16 Тонн», но он её тогда уже слегка пересушил своим перфекционизмом, а вот в исходнике был очень залихватский такой «сырец», как всегда у Мамонова. Казалось бы, причём тут Незнайка со всеми этими Винтиками и Шпунтиками? Но отлично получилось. Он мне все эти номера просто на гитаре играл. 

Когда вы последний раз виделись?

14 апреля 2021 года я приехал поздравить его с юбилеем в Московский Дом Кино: творческий вечер затянулся, Петра Николаевича не отпускали со сцены, пришло очень много людей, и все хотели с ним пообщаться, сфотографироваться, подписать пластинки и книги… За кулисами мы каким-то образом поздоровались, и он сказал: «Так не годится. Приезжай ко мне в деревню, как всегда, посидим». Я у него часто бывал в таком формате, когда мы вдвоём: он мне показывал новые записи, читал свежие стихи. Я просил разрешения их представить на вечере современной поэзии в МХТ, и он был только «за». Встречу наметили на начало мая того же года: выбрались с ещё несколькими друзьями, день был солнечный. Прекрасно посидели. 

А потом?

А потом пошли гулять: если спуститься с его участка, там река и сосны вековые. Бродили там. Потом все как-то отошли в сторону, и я вдруг посмотрел на Петра: он стоял на фоне своего дома, на него так красиво падал свет… Говорю: «Слушай, такой классный кадр! Можно я тебя сфотографирую?» — он этого очень не любил, а тут ответил: «Давай». Я сделал несколько фотографий, мы ещё немного поговорили… 

А в июле он умер. 

До этого мы ещё говорили по телефону, когда он уже заболел ковидом и давал рекомендации, какие лекарства лучше принимать, чтобы сбить температуру, делился своими ощущениями. Буквально на следующий день его увезли в больницу. Я пытался туда прорваться, но никого не пускали. Следующий раз — это когда мы заносили Петра Николаевича в Донской монастырь. Ночью привезли гроб, меня попросили помочь его близкие родственники, и я приехал. Вот это была последняя встреча.

Когда сейчас думаете про Петра Николаевича, что вспоминается в первую очередь? 

Вот та самая сцена: он на своём участке, руки в карманах, за ним реликтовые сосны, которые пережили ледниковый период, они немножко шумят на ветру, и такой нежный шорох издают — как будто живые. Пётр Николаевич мне однажды сказал: «Хочешь верь, хочешь — нет, но я, когда вот здесь один стою, всё время чувствую, что со мной ещё кто-то есть. Это Господь Бог. Я всё время чувствую, что он рядом. Ты не чувствуешь, а я — чувствую». Я на него посмотрел тогда и понял, что это правда.

Беседовал Егор Спесивцев

Креативный продюсер: Лена Грачёва