Начать блог на снобе
Все новости

Литература

Редакционный материал

Всенощная зверь

Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем стихи Линор Горалик из новой книги «Всенощная зверь», которая выходит в серии «Литература без границ» Дмитрия Кузьмина

18 января 2019 10:19

Н. А. Кошелев, «Дети, катающие пасхальные яйца» Иллюстрация: Wikimedia Commons

* * *

Кого забрали из живых перед продлёнкой

бежит и крошечное яблочко кусает

летит в делирии под липами дер линден

летит пушинкой в распростёртые объятья

пока они десятеричные глаголы

си-ля-сольфеджио остзейского союза

на пыльном глобусе скрипучего цайтгайста

в конторских закутах где шредеры скрежещут

и в узких спаленках для трудных упражнений ———

а он несётся в лучезарном упоеньи

теряет чешки, пролетая над калиткой,

и тянет ручки к внеурочному сиянью

гештальт вскрывающу и сладость приносящу

дай я возьму сюда огрызочек ты липкий

куда руками я возьму тебе сказали

покажь где чешки, чешки, почему без чешек

ну значит будешь босиком авось запомнишь.

 

* * *

Полине Барсковой

А что жили нечисто и спали кучкой,

так у нас в белье завелась собачка,

а внутре у ней копошилась стая:

восемь голых душ и одна чужая.

 

А как стали мы громко делить заначки,

девять душ повыпали из собачки;

тех Господь прибрал, этих мать приспала,

а одна насобачилась и всосала:

 

и про то всосала, как мы сосали,

и про то, как проссали — но вдруг зассали,

как мы приняли серого, спели Lutum

и доели душу под Ленинградом,

как мы приняли жёсткого под Варшавой

и проверили ощупью, кто здесь вшивый,

а как приняли умного под Сухуми,

то и сами

всосами.

 

Ах, собаченька, сука чужая, вшая, —

насосалась и выросла пребольшая,

пре-го-лод-на-я.

Глядь — а мы тут лежим такие

беленькие, мягенькие, тупенькие,

кучкой сонненькие, пачкою никакие.

Ты и так зашла, и вот так зашла,

и вот так понюхала, и вот так зашла,

а поесть нас всё-таки не смогла, —

не смогла,

не смогла,

побрезговала,

от духовного голода померла.

 

А мы приняли тихого, взяли тачку

и отправились, котики, хоронить собачку,

и пока копали, пока топтали,

ничего, ты поверишь, не принимали, —

бо хоть мы и ели, кого хотели,

бо хоть и *****, в кого попали, —

но ведь всё-то мы, котики, понимали,

всё-то мы понимали. 

 

* * *

Вл. Ермилову 

Смерть, где твоё сверло

и молоточек двурезиновый,

и скальпель толстенький брюшистый,

и ранорасширитель реечный,

и зеркало для отведения

больного сердца в эту сторону,

чтобы сказать ему тихонечко

на ушко левого предсердия,

что лучше, мальчик, по-хорошему,

что ты не хочешь по-плохому.

Да кто же хочет по-плохому?

Нас ждёт победа над запущенным,

оно должно быть остановлено.

А, вот уже и остановлено.

 

* * * 

Oh, say! can you see

By the dawn's early light...

Друг мой, видишь ли ты в раннем блеске зари,

как наш рой золотой наполняет собою подлесок?

Друг мой, слышишь ли ты сквозь ветвей перезвон ледяной

наш единый придушенный шелест:

— Ничего, ничего, не волнуйтесь за нас, мы потерпим?

Друг мой, щепочка, щепочка, ёлочкин дух смоляной,

подтверди мне нормальность полёта, широкополосность

озаряемых зенками бурых ночных тягачей

новоявленных просек;

пусть протянутый вышкою щуп световой

в утешенье тебе осияет прекрасные зубья

наших сильных родных лесопил;

опиши мне скорей

топора исторически значимый профиль, —

и тогда я с восторгом скажу и себе, и тебе:

— О, пускай же вовеки сочится из нас смоляное!

О, пускай мы всегда

задыхаемся в мёртвом ветру,

превращаемся в наледь сапожную,

в чёрную мёрзлую землю —

золотые такие, —

пускай, нам нисколько не жалко:

мы недаром в рассвет ледяной

после утренней каши смурной

выпадали на плац карусельный,

неспроста после кори

в начале ветрянки

под свинку

простынку

влачили сушить к батарейке;

неспроста

надевали ботинки — и нас выводили по двое,

и пред ёлочкой мёртвой,

бессмертной в своей крестовине,

мы взывали:

— Te Deum, Снегурочка, смилуйся с третьего раза! —

и украдкой тащили ко рту сероватые щепки,

спешили, дурашки,

причаститься единого отчего лесоповала.

 

Новогодние ёлки, рабочая чёрная ветвь!

Их рубили — летели пустые лучинки, сырые очистки,

простоглазые слёзки, мещанские чьи-то занозки, —

не шаламки, не свешки, не чистого золота оськи, —

где таким *********** [разбиться] о краснодеревую стенку,

нанизаться ноздрями на нашу кручёную строчку, —

бурлючку такую, нахлебку.

То ли дело, как мы полетим над страной, над страной

мы так низко летим над землёю родной ледяной

боже мой, Николай, вот оно и случилось со мной,

и с тобою, сияющий в фарах бесценный родной,

вот оно-й, вот оно-й.

Так скажи мне, мой друг, а и видишь ли ты хоть чего,

что-то я, Николай, не могу разглядеть ничего, —

лишь бумажную волглую грязь под ногтями майора,

а казалось — покажут кино, — ах, какое покажут кино! —

про как мы не просить, не кричать, про как мы не говно, не говно, —

ну-ка, глянь-ка ещё раз, а то под ногтями темно

чо-то, сука, темно и темно.

 

* * * 

Все исходящие изошли

белым, бескровным, бессеменным;

жалкую судорогу писца

жадно вылизал клякс-папир.

Кажется, виден кусочек «сп»,

кусочек «а» и кусочек «те»;

видимо, сказано: «Боже мой!

Что за черника в этом году».

 

* * * 

Недоспатый и переодетый влекомый спросонья в сад

может идти вперёд, но смотреть назад,

намертво пойманный цепкою и сухою

неумолимой рукою;

всякий же прочий, выросший из гамаш,

подрастерявший мамаш,

ходит лицом вперёд, но живёт спиной

чует спиной, как постукивает по ней

крепеньким пальцем цепкая и суха

неумолима рука

шестиперстая, потому что тому дала и тому дала

и тебе голоштанному припасла

нулевой урок, а светлым-светло

и нутро дрожит

и пустой стишок повторяет;

ты бежишь-бежишь, а она впереди

догоняет.

 

* * * 

За морем телушка-полушка

пишет в Омск двойняшке-цельняшке:

«Леночка, да ты идиотка;

Не затем мы альбрехт и бейзер,

чтобы ты жевала их ягель,

столбиком крестилась на танки,

разбивала лоб о поклонку,

плакала под их телевизор

струйкою парной натуральной

высоколактозной;

Девочка моя, рогоноша,

мы же для тебя эти вирши,

эти белоснежные польты,

пополам порватые сердцы,

штопанные белою лентой

умные подходцы;

Это, сука, больно, Елена,

лапка, нефтяное копытце,

что ж я так скучаю  ******-то,

что ж это за ***** такая,

что же мы творим с тобой, дура,

где же меня носит?

Леночка, родная порода,

съешь это письмо, если надо,

проглоти его без остатка,

пусть лежит в одном из желудков,

где торшер и книжка, —

только не бередь мою душу,

не вари во рту эту кашу,

сухарей не ешь этих мягких,

чаю их не пей, понимаешь».

 

* * * 

...и орёт, как сурок, увидавший родные тени,

как девица на выданье послевоенной тайны, —

а капрал-то наш говорил: «Она

долготерпит, немотствует, смотрит в пол,

не завидует, верит почти всему,

только эдак румянится и того;

ну, дойдём — увидите, пацаны”.

 

...и ногами сучит, как по первости опоённый,

как в холодной военной камере невоенный, —

а капрал-то наш обещал: «Она

не гордится, не просит, не мыслит зла,

не бесчинствует, разве куснёт разок —

так комар и тот бы куснул сильней;

ну, добудем, — поймёте, а счас чего».

 

...и хрипит, как бессмертный, которого убивают,

как Господень сыночек, когда его прибивают, —

а капрал-то наш говорил про неё,

что она, мол, ребята, покроет всех,

переносит всё, не перестаёт

до тех пор, пока ты не станешь муж,

и ещё обязательно прибавлял:

«Победим — узнаете, что да как».

 

И пошёл уже день седьмой, шестой

этой нашей Любви непростой, непростой,

и глядишь — порой у неё в глазах

нет-да-нет и мелькнёт, словно нам она

не завидует;

и уже кончается наш постой

(и Коринф отстой, и Эфес отстой) —

а у нас в крови словно яд густой

от её укуса, и стал ли ты муж —

ты от этого яда вовек не узнашь;

заглянёшь в дыру — там престол пустой,

на престоле гвоздь поржавевший;

только медь кимвальна давится немотой,

только плачет капрал над своей мечтой,

только Дух Святой кружится над чернотой

да комар ********. [обалдевший]

 

* * *

О, мышка белая, скажи мне, что с тобой?

Уже заря, а ты ещё в предродовой,

как вечером вчера была в предродовой,

как утром до того была в предродовой:

под предстоятельный весёлый вой

кладёшь дюймовочьи дрожащие поклоны

перед фланелевым тюком

с околоплодным сладостным душком

и всем заносчивым, заёрзанным простынкам

клянёшься, что себя в невинности блюла,

читала Спока, сисинец пила,

что ты добрее всех в подпольном сером свете

и что белейшего из выживших в помёте

отдашь в родильное — петь вечную хвалу

кровавым тряпкам на полу.

 

* * * 

открывается аптечка в пузе человечка

только в ней ни пузырёчка, ни глоточка стоптуссина

или просто кодеина в связке с парацетамолом ни единой пачки

видно, воры виноваты — просекли, вараввье семя,

что Господь наш милосердый

в каждом пузике однажды делает закладку:

понемножку кодеина, понемножку лития,

через отказ к принятию: до самого изъятия

как раз и хватит зелия от страшной боли бытия;

а теперь у человечка даже сняться нечем —

в животе один лишь хмурый

вечерок с мукою снежной, пол потёртого мешочка;

для чего эта закладка в человечке, Боже непонятный? —

непонятно; человечек поджимает хвостик,

иголочка в два стежочка на нём ставит крестик —

и в трясении священном всходит человечек

с пузом, хлопающим дверкой, к небесной аптечке, —

где ни пачки, ни мешочка и ни пузырёчка,

бо для Бога жид крещёный аки вор прощённый.

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Хотите это обсудить?
Войти Зарегистрироваться

Читайте также

В новом романе Паланик пытается соединить реализм и шизофреническую картину мира, а в депрессивный для человечества момент появляется книга, в которой говорится, что нет ни Бога, ни рая, ни ада
В издательстве АСТ вышла новая книга Сергея Лукьяненко. Она стала продолжением романа «Кваzи» о зомби. «Сноб» публикует одну из глав
Публикуем первую главу из новой книги американского классика