Как Карина Разумовская ищет своих героинь и преодолевает страх перед сценой
Вы читали книгу Тюльбашевой?
Нет (улыбается).
Тогда что вас привело в «Лес»?
Меня пригласил режиссер: сначала позвали поговорить, согласна ли я вообще, а потом мы почитали одну сцену — там Вика успокаивает Лику, когда у нее случился истерический припадок. Я никогда прежде не существовала в мистическом триллере, так что было интересно попробовать. Тем более что довольно короткий забег.
Но пришлось «побегать»?
Пришлось. На читке режиссер сказал, что, конечно же, никакие трюки мы сами делать не будем: меня это обрадовало, потому что трюков я уже наделалась и рисковать не хотела, а в сценарии был очень подозрительный эпизод с машиной. Нас заверили, что есть специальная платформа, которая будет кружиться, а остальное возьмут на себя каскадеры. Эту сцену мы снимали в первый же день, и, естественно, эта крутящаяся штуковина сразу сломалась, всё пришлось делать самой.
«Всё» — это что?
Казалось бы, элементарная вещь: каскадер выкручивала руль, а мне нужно было просто нажать на газ — и резко затормозить прямо перед камерой. Ничего сложного, но оператора что-то не устраивало, и с каждым дублем радиус круга становился всё больше и больше. На обочине у нас стояла каскадер, переодетая в бабушку, и я сказала ребятам: «В следующем дубле я эту бабушку собью». Мне сказали, что это только кажется, что я неправильно чувствую размеры машины…
И «бабушку» сбили?
На следующем же дубле. Слава богу, что Саша, каскадер, с которой мы не первый раз работали вместе, успела отскочить, но мы сбили ее торговый лоток с банками и ягодами. Зато я все-таки нажала на тормоз — и не сбила камеру. Конечно, дубль всем понравился. Это был первый съемочный день. Потом у нас горел дом: нужно было пройти через проем, охваченный огнем, с детьми на руках. Мне перед сценой сказали: «Там под ногами будет огонь, но ты не бойся, его немножко!» И вот я выхожу, держу ребенка и понимаю, что огня «множко». Собой я бы еще рискнула, но ребенком — ни в коем случае. И много еще чего было… Но это я уже не расскажу (смеется).
Тема этого номера «Сноба» — «Искатели». Любой актер по определению «ищет» — например, точку входа в своего героя. Это может быть его одежда, манера говорить или какая-то характерная привычка. Что «ищете» вы?
Костюм, конечно, имеет огромное значение. В театре часто так бывает, что репетируешь в обычной одежде, внутри у тебя всё происходит, но персонаж не рождается. А потом надеваешь костюм, и вот уже пошли другие руки, ноги — вообще всё другое! В кино мне больше помогает воображение.
А как же «“я” в предлагаемых обстоятельствах»?
Стараюсь максимально далеко от себя работать. «Вспомню, как умерла бабушка, и начну плакать» — не мой вариант. Что-то можно придумать — так родились конфетки у моей героини в «Аутсорсе». Я решила, что она бросает курить — и ест конфетки. А потом эти «конфетки» дали вообще всё: и лицо ее, и как она говорит, не отрываясь от еды. Если не костюм, то какой-то предмет: берешь его в руки — и он персонажа «включает».
С «Лесом» было так же?
Да, когда на тебя надевают вот это коричневое, а потом оно становится еще и мокрым, появляется Вика. Одежда грязная, походка тяжелая — всё тянет за собой. Это работает и в обратную сторону: мы выпускали «Три сестры», где я Машу играю, — утром репетировали, а вечером был спектакль «Калека с острова Инишмаан» Мартина Макдонаха. Поймала себя на том, что моя быдло-Хелен вдруг села, как Маша в длинном платье!
К слову о неожиданностях: в детстве вы сыграли в «Анне Карамазофф» Рустама Хамдамова…
Ну я вас умоляю, у меня там три секунды! (Смеется.)
И все равно, это же, мягко говоря, необычный фильм. «Женщина возвращается из лагеря в Ленинград. Юноша, обмазанный жидкой глиной, с женским портмоне на поясе, стреляет в нее из воображаемого лука» — по двум предложениям из «Википедии» уже понятно, что всё серьезно. Как вы попали к Хамдамову?
Как и во все остальные фильмы тогда: состояла в картотеке «Ленфильма», и меня приглашали на всякие эпизоды или в массовку, где нужна была маленькая девочка.
Тогда всё казалось безумной сказкой. Помню, как мне кто-то говорил: «Смотри, это Жанна Моро, французская актриса!» — ну и что? Мне интереснее было, что челку приклеили завитую, шляпку надели. Ночью разрешили не спать! Это был огромный Мюзик-холл, большая лестница, и мы триста часов ждали, пока Жанна Моро там ходила. Никаких обмазанных глиной мужчин я не видела, к сожалению.
Или к счастью.
Или, может быть, к счастью (смеется). Я даже не понимала, что работаю, просто сказочное существование. Тебе говорят: «это как будто твой папа, вы куда-то идете». Но для меня это было, как «море волнуется раз» — игра внутри игры.
Вы смотрели «Анну Карамазофф»?
Несколько лет назад специально пересматривала, чтобы себя найти. Честно скажу, перематывала, потому что очень плохое качество. Но мне мама отдала черно-белые фотографии меня, которые на площадке сделал какой-то фотограф, и по этим фоткам я восстановила, что был Мюзик-холл, что мы шли по лестнице…
Не завидуете себе той? Это же, грубо говоря, наш Дэвид Линч. И такого кино больше не было — по крайней мере, пока.
Я мечтаю сняться в таком кино. Не знаю, почему никто не снимает, — уже был найден этот язык… Как говорят в одной пьесе: «Мы потеряли контакт!» (Смеется.)
И в этом есть доля правды: было столько своего, а мы стали гнаться за Голливудом. Хорошо это или плохо — не знаю, но очень хотелось бы сыграть что-то другое. Помните, был фильм «Бумажные глаза Пришвина» Валерия Огородникова? Очень интересный. Хотя технические возможности минимальные. А теперь всё наоборот. Но в меня очень попал, например, «Капитан Волконогов бежал» — по ассоциациям, по миру, который там создан. Он очень правильно линейный со всеми этими короткими притчами. Я даже отдельно пересматривала монолог Яценко.
Вы никогда не снимались в «странном» кино? Не положительно странном, а таком, чтобы пересматривать было страшно.
Было такое кино, и мы там снялись чуть ли не всем курсом. Называется «Чисто по жизни». В принципе, в названии уже всё заложено (смеется). Это были короткие анекдоты про детей в школе. Я потом видела маленький кусочек — не то что странно, а просто катастрофа. Понятно, что студентами нам, наверное, было интересно… Хотя я в тот момент уже снималась в нормальных картинах. Зачем мы туда пошли? Было круто, что мы все вместе, но это снимали очень непонятные люди за три копейки. Не на телефон, но, мне кажется, только потому что телефонов тогда еще не было. Получилось отвратительно по всему: и выглядели мы ужасно, и играли ужасно, как будто все причастные не имеют отношения к профессии. Это было самое «странное».
В прошлом году завирусилось видео проб, где сидит женщина в меховой шапке, спрашивает: «Не ругаетесь?» — и смачно падает со стула. Потом оказалось, что она пробовалась в «Аутсорс» на роль мамы Наташи, которую сыграли вы.
Мне присылали это видео! Я очень сильно смеялась. Но это было уже после выхода «Аутсорса».
Вы на пробах со стула не падали?
(Смеется.) Нет, меня пробовали в другой сцене, где я Эльдара Калимулина бью сумкой. Но эта женщина в шапке замечательная.
К слову про «мам»: Мэрил Стрип, когда ей только исполнилось сорок, за один год трижды предложили сыграть ведьму. Знакомо?
Есть такой момент: меня в последнее время просто закидали разными сказками, где нужно сыграть маму. Я согласилась на «Снеговика» и «Богатырей», но это, конечно, боль, и я хорошо понимаю Ксению Раппопорт, когда она говорила: «Мне нужна история женщины 50+. Не бабушка чья-то, не мама главного героя, не гарнир и не салат». Потому что ну сколько можно играть мам? В «Аутсорсе» — другое дело, там было что играть, но эта проблема шире конкретного типажа. После «Мажора» мне очень долго присылали «ментов», после «Трассы» — женщин с огромной драмой, сейчас пошли мамы мальчиков, и уже хочется кричать: «Ребята, я и по-другому могу!»
В театре этой проблемы нет?
Вообще нет. В театре у меня совершенно разные роли, в разных жанрах. И только одна мама в спектакле «Счастье» (смеется). К тому же в театре можно довольно долго играть роль, несмотря на возраст. Хотя с этим бывают и перегибы. Но классно, что персонаж растет вместе с тобой. Раньше я в «Калеке с острова Инишмаан» говорила, что «не собираюсь торчать здесь до старости» с юношеским протестом, а сейчас это выбор взрослого человека: «Я не собираюсь…» Понимаете, да? Слова те же, а смыслы, стоящие за ними, поменялись полностью. Всё стало весомее. Может быть, чересчур (улыбается).
Вы никогда не уставали от театра?
Никогда. Как показывает опыт, театр — такой организм, что, как только начинаешь идти против него, он тебя тут же выплевывает, без исключений. Я не имею в виду, что тебя сразу уволят из труппы, это скорее про энергию. В театре не получается идти наперекор: либо играешь по правилам, либо не играешь вообще.
Вас театр «выплевывал»?
Были разные времена. Когда ничего не репетируешь несколько сезонов, это непростое чувство, но чтобы прямо «выплевывал» — нет. У нас коллектив хороший: всегда намекают на твою значимость, даже если ты сейчас нигде не занят.
Юрий Стоянов рассказывал, как трудно ему было рядом с титанами БДТ: Стржельчиком, Басилашвили, Лебедевым. Не по-человечески, а именно по-актерски, потому что рядом с ними тебе не находится места. Это с конкретным поколением так получилось или у вас было что-то похожее?
Наших «взрослых» театр принимал гораздо холоднее, надо было постоянно что-то доказывать. Нас об этом никто не просил. Мы, наоборот, попали в безвременье: молодежи было мало, и нас очень тепло встретили. Конечно, в адском страхе и зажиме каждый пытался доказать, что чего-то стоит, но нас сразу приняли: «если вы здесь, то уже достойны». И дальше это только усиливается: ребята, которые приходят сейчас, очень классные, талантливые и сразу становятся частью семьи. Нет такого, что «пришли молодые, сейчас заберут все мои роли — не люблю их за это!»
Это вы так думаете. А сидит сейчас молодая артистка БДТ и рассуждает: «Как же надоела эта Разумовская! 15 лет играет 20-летнюю».
(Смеется.) Может быть, но я такого не ощущаю.
Конечно, это же у вас все роли!
Людмила Иосифовна Макарова — народная артистка, знаменитая Ханума — однажды пришла ко мне в гримерку, чтобы поздравить с премьерой, а после всех комплиментов добавила: «Но если бы я была молодая, то роль бы играла я!» — конечно, в шутку. Но, действительно, нам повезло, что мы попали в такую смену, когда всё было шатко-валко, нас очень ждали и в нашей энергии нуждались. Сегодня мы тоже всех ждем: у нас потрясающие молодые артисты.
Круче, чем были вы?
Мы, по моим ощущениям, не были такими смелыми, такими свободными, как те, кто сейчас приходит. Если бы я в состоянии 2004 года выпустилась сегодня, меня бы никто не взял в театр. Я это на полном серьезе говорю, потому что мы были совсем другими. Молодые ребята сейчас — это готовые артисты. Безусловно, им есть в чем покопаться, но они уже готовы. Про себя в их возрасте я такого сказать не могу.
И все же с вашего курса в БДТ взяли только вас. Почему?
Не знаю. У меня масса талантливых однокурсников — и более талантливых, чем я. Просто так получилось. Может, им нужна была конкретно моя внешность. Не то чтобы нас брали под конкретный спектакль, но мы и в массовке не играли, и главные роли достались очень быстро.
Когда вы, по своим ощущениям, полноценно дебютировали в БДТ?
Гораздо позже, чем по факту. На своем месте я себя почувствовала только в спектакле «Ночь перед Рождеством», когда играла Оксану. Там мне стало совсем свободно, но к тому моменту я уже несколько лет служила в театре, играла главные роли. Поначалу не получалось, собиралась уйти в первый год, чтобы «не позориться и не позорить театр».
А сегодня бывает страшно на сцене?
Перед сценой мне очень-очень страшно, и сейчас тоже. Но потом становится так кайфово, как будто я все-таки артистка! (Смеется.) И своим делом занимаюсь. Мне просто очень нравится работать. А так, конечно, и руки дрожат, и живот болит. Стандартный набор молодого артиста, да и не только молодого.
Алиса Бруновна Фрейндлих до сих пор волнуется перед выходом на сцену. Не знаю, дрожат ли у нее руки, но я однажды подошла восхититься ее работой после спектакля «Волнение», спросила: «Как вы так смело это делаете, не боитесь?», — а она сказала: «Ты не представляешь, как я боюсь!» Если даже такие артисты боятся, то что тут сделаешь? Просто когда ты опытен, можно «закрыться» техникой, чтобы зритель волнения не видел. Но у меня до сих пор первые десять минут руки в холодном поту. А потом всё проходит само собой.
Было такое, чтобы страх победил?
В театре — пожалуй, нет. Все же артист — человек увлекающийся, и рано или поздно внимание от себя уходит к партнеру, ты не можешь не переключаться. Зато на пробах в кино такое бывало не один, не два и даже не десять раз. Когда мне сильно нравится материал, я очень хочу сняться, это желание меня уносит в какую-то совсем другую сторону. Кто-то хочет — и делает, а меня одолевает адский страх.
Я мечтала об одном проекте — и меня на пробах сковал страх: не смогла ничего сделать, как будто вообще не владею профессией.
Куда вы так не попали?
Например, в сериал «Резервация». Мне очень понравился сценарий, я мечтала там сниматься… Снежкин, помню, что-то снимал, я тоже очень хотела — и отвратительно попробовалась. А самые страшные были последние пробы: кино еще снимается, я не могу называть. Но меня там нет.
Вот уже три года как в БДТ упразднена должность худрука — для такого «персонального» во все времена театра это как будто очень непросто.
Мы рады, что нам не прислали того, кого бы нам не хотелось. Тем не менее, да, мы обезглавлены. Это ощущают артисты, это висит в воздухе. Хотя между нами всё в порядке: мы стараемся крепче держаться друг за друга и с приходящими к нам режиссерами говорим как одна команда, даже без Андрея Анатольевича Могучего. По его заветам и существуем. Но, конечно, каждый сбор труппы — очень потерянное состояние. Не понимаешь: дальше-то что? Так пока и существуем: пытаемся сберечь то, что есть.
Действующий артист может быть хорошим худруком?
Мне кажется, так быть не должно, но здесь можно вспомнить Кирилла Юрьевича Лаврова, который долгое время руководил театром после Товстоногова. Он же справлялся, хотя и большой действующий артист. Понятно, что было, наверное, нелегко, но он как-то умудрялся это делать. Но это скорее исключение.
А один худрук на несколько театров — это нормально?
Я не понимаю, как это работает. Андрей Анатольевич говорил, что мы все одной группы крови. Как человек может быть одной группы крови с разными театрами? Получается чисто функциональная должность, а художественного руководителя ни в коем случае нельзя сводить к функции: ты либо живешь с этими людьми, либо не живешь. «Приходящий папа» — не для театра.
Лучше совсем без «папы»?
Не знаю. Если всех всё устраивает, то и пожалуйста. Просто мне это непонятно. Но я и нашего театра в сегодняшней ситуации не представляла.
Последний вопрос вдохновлен «Лесом»: вы встречались когда-нибудь с мистическим, паранормальным?
Первое, что вспоминается, было в театральном институте: мы много репетировали по ночам, и я каждый раз ощущала, что кроме нас был кто-то еще. Это не очень приятно. В какой-то момент даже завязала с ночными репетициями, настолько было страшно. Я физически ощущала чье-то присутствие. А потом нам рассказали, что в годы Великой Отечественной войны в наших каптерках, таких комнатах, где переодевается каждый курс, складывали трупы. Хотите верьте, хотите нет.
Стиль съёмки: Анна Бондаренко
Одежда героини: Sergei Pavlov, Parure Atelier, Артём Калякин, Big Brooch, дизайнер Олеся Журавлёва
Причёски и макияж: Юлия Седу