Издательство: «МИФ»

Флигель оказался занят.

Такое развитие событий можно было предположить ещё вчера, но почему-то Семён был уверен, что, оставив Ольгу в деревне, знахарка разместит её в своем доме. Однако Дарья Андреевна рассудила иначе. 

— К бабе Маше — к Марье Анатольевне сходите, — посоветовала им Лидия Михайловна, хозяйка флигеля. — У неё чердак есть, авось не прогонит.

 — Чердак? Да ты окончательно сошел с ума, — раздражённо буркнул Семёну в спину Алёша, когда тот развернулся в указанном направлении. Семён поморщился. Ну наконец-то до ребёнка дошло. 

Сын бросился за ним, нагнал и пристроился рядом, что-то пробурчав сквозь зубы. Однако счастье идти в тишине длилось недолго. Алёша быстро опомнился и вернулся к ставшему для него обычным покровительственно-снисходительному тону, от которого у Семёна сводило зубы: 

— Пап, ты же знаешь, мы с Катей готовы на всё, чтобы тебе помочь. Но мне не кажется, что эта деревня — то, что тебе нужно.

— Я два года делаю всё, что вы считаете нужным. Дай решить самому…

 — Мы считаем? Пап, ты себя со стороны видел? И ты правда хочешь остаться с такими руками? Врачи же говорят: дальше будет хуже!

 — Так бросьте меня где-нибудь и не мучайтесь, — еле слышно выдохнул Семён. 

Алёша остановился, но Семён не стал извиняться и пошёл дальше, пусть и почувствовал себя виноватым. Дети старались ради него. Это было правдой. 

Так — Семён впереди, Алёша чуть поодаль — они и дошли до нужной калитки. Двор пустовал, на окрик никто не отозвался, но дверь в дом была широко распахнута. 

— Пошли, позовём, — решил Семён и попытался самостоятельно открыть шпингалет на калитке, но пальцы подвели. Чертыхнувшись, он посторонился, освобождая место сыну. Алёша красноречиво хмыкнул, обошёл отца и с показной лёгкостью дёрнул тугой рычаг. Тот без промедления поддался. Калитка отворилась. 

— Хозяйка? — еще раз крикнул Семён, вновь не дождался ответа и первым ступил на узкую дорожку, выложенную плиткой в один ряд. 

Он успел сделать несколько шагов, когда раздалось рычание, а за ним дикий лай, и что-то большое бросилось в его сторону. Семён, испугавшись, не удержался и упал, заслонившись рукой в ожидании нападения. Однако время шло, а неведомый зверь не спешил вонзить в него острые зубы. Тогда Семён осторожно отвел руку от лица и огляделся. В нескольких метрах от него обнаружилась клетка, затянутая металлической сеткой: не меньше пяти–шести квадратных метров и метра три в высоту, и теперь на эту сетку бросалась, брызжа слюной и заходясь лаем, громадная собака. Сетка прогибалась под её весом, и казалось, что она держится исключительно чудом.

— Алёша, назад, — выдохнул Семён и попытался встать.

Скрюченные пальцы заелозили по земле. Сын подскочил, дёрнул его вверх и потащил было в сторону калитки, но тут на крыльцо выскочила старуха. 

— Птенчик, место! — с вовсе не старушечьей силой голоса рявкнула она.

Размером с небольшого телёнка, Птенчик, заслышав голос хозяйки, немедленно угомонился, уселся на попу и склонил голову набок, высунув длинный светло-розовый язык и всем своим видом выражая гостеприимство, доброжелательность и стремление угодить.

Семён перевел дух и приготовился благодарить, но старушка уже летела на них, и точно не затем, чтобы извиняться за поведение своей собаки.

— Вы мне почто пса пугаете?! — закричала она. — Совсем очумели, ироды?! Кто такие?! Вас кто за калитку пустил?! 

Семён попытался подобрать слова, но старушка не дала ему возможности объясниться.

 — Да что же это! Средь бела дня! — бушевала она. 

За решётчатым забором, отделяющим этот огород от соседнего, показался древний и сильно скрюченный старичок. 

— Анатольевна, чего вопишь? — крикнул он. — Помощь нужна? 

— Да лезут всякие! Птенчика мне пужают! 

«Осоед обыкновенный», — подумал Семён и сам себе удивился. Он уже и не помнил, когда в последний раз примерял на человека птичье оперение. Но эта невысокая женщина, с её топорщащимися волосами, закутанная в какие-то пестрые тряпки, была так похожа, что сравнение пришло само собой. Пришло вместо негодования и злобы. 

— Редкая птица, — сказал сам себе Семён. 

Старуха остановилась на полуслове, и Алёша, уже готовый дать ответ, тоже недоумённо воззрился на отца. 

— Это вы про Птенчика моего? — настороженно уточнила Мария Анатольевна.

 — Про него, про него, — поспешно согласился Семён, не желая быть уличённым в своей маленькой игре. — Что за порода такая? Я в собаках плохо разбираюсь. 

— Особенная порода, — гордо вздёрнула подбородок старушка, довольная, что её собака произвела на гостей впечатление. — Сын из города привёз. Не нравится ему, что я тут одна живу, всё хотел, чтобы к нему перебралась. А куда я в город — придумал тоже глупость. Вот он и сделал мне подарочек и сказал, что так надёжнее. Так Птенчик же маленький был, а теперь вон какой вымахал. Я его по ночам выпускаю, чтобы побегал да дом охранял. 

Старичок за забором навострил уши, видимо пытаясь понять, чего это соседка так быстро сменила гнев на милость, подошел ближе. Его внимание к её делам Марию Анатольевну совсем не смущало. 

— Чего тут искали-то? — поинтересовалась она. 

Семён объяснил, кто он и чего хочет. 

Мария Анатольевна окончательно успокоилась, попросила звать её просто бабой Машей и дала добро занять чердак. Сосед, убедившись, что интересная часть программы завершилась, ушёл по своим делам. 

На чердак с улицы вела крутая лестница, вызвавшая у Алёши очередной приступ негодования, но Семён не дал сыну ничего сказать. Баба Маша поднялась кряхтя, но бойко. Семён вскарабкался, опираясь на запястье и больше всего боясь упасть. Упадёт — и у Алёши тут же появится причина затащить его в машину и не выпускать из неё до самого города. 

Неужели дети, ведомые родителями, ощущают всё то же, что и он сейчас? Как ужасно быть что неразумным ребёнком, что немощным стариком. Впрочем, нет, второе хуже, ведь ты уже знаешь, что такое самостоятельность и независимость. 

— Крыша не течёт, все проконопачено. Летом тут хорошо: ни жарко, ни холодно, — уверенно заявила баба Маша, отворив дверь на чердак и обведя рукой скромное, но чистое и вполне уютное помещение со скошенным потолком. — Живите. 

— А мне где спать? — спросил Алёша, разглядывая единственную узкую панцирную кровать. 

Семён повернулся к нему. 

— Тебе? — переспросил он. 

Сын покачал головой. 

— А ты правда думал, что я оставлю тебя одного? 

И Семён решил уже, что нужно извиниться за сказанное на улице, но Алёша добавил: 

— Катька мне потом голову открутит. 

— Про сына твоего уговору не было, — неожиданно мрачно возразила баба Маша. — Чего ему тут делать? 

Смотрела она с явным недовольством, что удивило Семёна. Вроде бы Алёша не успел её ничем обидеть. 

— За отцом буду приглядывать, — пояснил Алёша. — Его нельзя одного оставлять. 

— Чой-то? — удивилась баба Маша. — Припадочный, что ли, или пьяница? 

Семён опешил, зато Алёша развеселился, видимо почувствовав себя отомщённым за капризы родителя. 

— У него руки больные. Приходится помогать. 

«Приходится помогать». Так это, значит, теперь называется. 

Сын победно хмыкнул и, ничуть не смущаясь, торжествующе взглянул ему в глаза. Напряжение нарастало, но ситуацию спасла баба Маша.

 — За двоих по двойному тарифу беру, — сориентировалась она. — Плата за столование отдельно. Как уедет, пересчитаю. 

Алёша приготовился возмутиться, но Семён его опередил. 

— По рукам, — согласился он. 

— По рукам, — буркнула баба Маша и повернулась к Алёше: — Слышь, малой. Ты в лес, чай, не ходи. Волки у нас. Вот как раз до таких, как ты, и охочи.