Бояться нечего! «Ведьмы» Роальда Даля

Даже среди таких диковинных и непредсказуемых существ, как детские писатели, Роальд Даль (1916-1990) выделялся устрашающим ростом и не менее устрашающим чувством юмора. Почти двухметровый норвежец, в Норвегии, однако, бывавший только на летних каникулах, Даль сделал карьеру военного лётчика, а после, увлёкшись чернилами, смастерил биографию классика-непоседы английской литературы: всегда увлекательного, всегда ищущего. Для взрослых писал скандальную готику-эротику с внезапными поворотами сюжета; для детей — нечто куда более экстравагантное.

Ему повезло с экранизациями.

Так, «Чарли и шоколадная фабрика» (Charlie and the Chocolate Factory, 1964) стала хрестоматийным чтивом благодаря киномюзиклу 1971 года за авторством Мэла Стюарта; мало кто после него мог устоять от соблазна перепеть какую-нибудь из песенок умпа-лумпов, смешных подручных с морковными личикам и зелёной шевелюрой. «Матильду» (Matilda, 1988) успешно адаптировал Дэнни де Вито, «Джеймса и гигантский персик» (James and the Giant Peach, 1961) Генри Селик превратил в кукольный мультфильм, а «Изумительного мистера Лиса» (Fantastic Mr. Fox, 1970) обессмертил уже адепт симметрии Уэс Андерсон.

Формула волшебства проста: Даль всегда писал для детей без сюсюканья и любил изрядно потрепать нервишки. Нужно ли говорить, что дети от такого без ума? Даль не жалел, смешно говорил о сложном, кривлялся и предлагал универсальный аттракцион выдумки. Кушаете сладости? Вот, пожалуйста, целый роман про таинственную фабрику с самыми невообразимыми угощениями и деликатесами. Надоели скучные взрослые? Вот, пожалуйста, сюжетец, в котором пятилетняя девочка оказывается умней насупленных старших — и обманывает их тайной магической силой.

Впрочем, были у этого англо-норвежца и сюжеты несколько иного толка. Самым провокационным среди них, безусловно, является «Ведьмы» (The Witches, 1983), поздний роман Даля, написанный им за семь лет до смерти. В своё время экранизация этой книги (режиссёр — магистр гротеска Николас Роуг, в роли Великой старшей ведьмы — сама Анжелика Хьюстон, та самая Мартиша из «Семейки Аддамс») перепугала не одно поколение прильнувших к телевизору доверчивых младшеклассников. Было, честно говоря, от чего перепугаться!

«Ведьмы», несомненно, автобиографичны. Семилетний норвежец, живущий в Англии, рано теряет родителей и остаётся на попечении одной из крутейших бабуль в истории мировой литературы. Она смолит как паровоз («если ты куришь сигару, ты никогда не простудишься»), на любые вопросы отвечает стоической ухмылкой и даже не пытается огородить внука от проблем большого и страшного мира взрослых. Именно бабушка решает поведать мальчику о ведьмах — инфернальных существах, только прикидывающихся людьми.

Бабуля, конечно, отвлекает ребёнка от тоски по мёртвым родителям самым скандинавским способом: рассказом о чём-то ещё более ужасном. Так наш герой узнаёт о Великой старшей ведьме и её уродливых последовательницах. Всё, чем руководствуются эти твари — ненависть к детям, к таким, как он, семилетним безвинным мальчишкам и девчонкам. Отчего? Неясно. Как будто нам тут правила нужны! Дело, стоит думать, в самой природе этих демонесс, в особенностях их физиологии: ведь для них чистые дети пахнут хуже гнилого зверинца.

В самом начале мальчик подробно знакомит нас с демоническим миропорядком. Ведьмами оказываются исключительно женщины (хотя позже бабушка оговорится, что это не совсем правда), они всегда носят перчатки, у них расширенные ноздри — чтобы, очевидно, лучше чуять возможную жертву, — а ещё у них голубая, вернее, синяя, как «сок черники», слюна. Ведьмы лишены волосяного покрова и вынуждены носить парики, которые раздражают неестественно гладкую кожу.

Словом, мерзость.

Из доверительных бесед становится ясно, что пожилая норвежка явно не так проста и скорее всего сама была — в далёкие времена — нет, не ведьмой, но охотницей на них. Темой владеет безукоризненно. От зубов отскакивает! Подчёркивая, что демонессы обитают повсюду и могут прятаться в ком угодно — хоть в учительнице, отчитывающей тебя за ошибку в контрольной работе, — хоть в продавщице у лотка, бабушка словно бы подводит мальчика к негласной метафизической истине. Мир велик, и опасность поджидает за каждым углом. Что остаётся простому человеку?

Быть начеку.

Фильм Николаса Роуга безупречно передаёт ощущение неуюта, буквально физического дискомфорта, которое мы испытываем — должны испытывать — от этой истории. Ведьмы загримированы так, что хочется глаза промыть брикетом душистого. Превращения и колдовство выполнены стихийным натурализмом, картинками Босха и Брейгеля-старшего: до жирнейших точек на лице, до пористого шоколада физиогномики. Даль, однако, напирает на восприятие куда более утончённое — и пишет скорее детское пособие по философии экзистенциализма.

Всё это страшно неправильно. Фильму Роуг оставил только одну бабушкину байку — легенду о девочке, заточённой ведьмами в картину в родительском доме. Девочка черпает воду из колодца, ухаживает за животными, смотрит на дорогих маму и папу из окна нарисованного домика. Однако годы идут, и девочка на картине растёт, взрослеет, стареет и в один случайный день — исчезает с картины. Средствами кинематографа — и тонкой режиссурой самого Роуга — эта вставная новелла передана так жутко, что действует не хуже ведьмовских прикидов.

Однако у Даля ужас ею не ограничивается. Малышку Биргит Свенсон ведьмы превратили в «большого белого цыплёнка», которого родители несколько лет держали у себя в саду. И ладно бы этот боди-хоррор, да только Даль дополняет его взрывоопасной смесью скандинавского и английского чёрного юмора. Большой белый цыплёнок, помимо прочего, нёс яйца. Бабушка приговаривает: «И до чего же вкусные получались из них омлеты!». Тут, разумеется, даже подумать о подтексте нервно. Как в анекдоте про семейство куриц: дорогая, что мы, чёрт побери, едим?!

Мальчик Харальд, ещё одна жертва ведьм, окаменел и стал местной достопримечательностью. Дьявол кроется в деталях: «Родные всё ещё держат его дома, он стоит в холле, словно маленькая скульптурная фигурка. Гости прислоняют к нему свои зонты». Малышу Лейфу в этом смысле даже повезло: он, в отличие от остальных, всего лишь превратился во время плавания в дельфина. Всё ещё жутко, но по меркам разгулявшейся фантазии Роальда Даля это совсем непримечательная метаморфоза.

После обстоятельного инструктажа книга и фильм смыкаются в единое целое. Роуг практически не отступает от оригинала и талантливо передаёт красками, огнями и странностями затухающих восьмидесятых эту, на самом деле, ни разу не смешную историю. Мальчик с бабушкой возвращаются из Норвегии в Великобританию и отправляются на отдых. Куда? Да в уединённый отель-пансионат, куда, по незатейливой драматургии детской сказки, съезжается весь островной ковен во главе с Великой старшей ведьмой.

Мальчик играет с подаренными ему мышатами в конференц-зале, как вдруг сюда сбегаются все уважающие себя демонессы.

План-капкан Великой старшей ведьмы — пооткрывать магазинов сладостей, пропитать эти сладости зелёной жидкостью под названием «Формула-86» и обратить всех детишек в мышек. Чтобы, не заметив подмены, взрослые принялись топтать их на месте, сжигать, ловить на сырные ломтики и отдавать на съедение голодным кошкам. Денег у демонесс мерено-немерено, целые машины по изготовлению фальшивых банкнот (дабы мы, читатели, не забывали, что перед нами всё ещё детская развлекательная литература), а поэтому план выглядит столь же тупым, сколь и эффективным.

На шабаш заявляется Бруно — первый из предполагаемых подопытных «Формулы-86». Его обманывают и угощают шоколадкой, от которой мальчик стремительно теряет человеческое обличье. Не суждено сбежать от произвола и главному герою: стая демонесс ловит его и подвергает второй по счёту экзекуции. Она у Даля выписана с таким непередаваемым анатомическим холодком, что даже неловко делается за эту, не забывайте, детскую книжку. Более того: если вырвать описание из контекста, то получится совсем уже бесстыдная хронология перверсий:

«Мой рот горел, словно в него влили несколько стаканов кипятка! Но тут же я почувствовал, как сжигающее пламя стекает в грудь, в живот, перетекает в руки и в ноги, охватывает всё тело. Я завыл во весь голос от боли, но в тот же момент нечистая перчатка с силой запечатала мне рот. В тот же момент я ощутил, как съёживается моя кожа. Можно ли описать это ощущение словами?.. От головы до кончиков пальцев ног я съёживался, сморщивался, как воздушный шарик, из которого быстро выходит воздух и он на глазах уменьшается в размерах. А потом меня что-то сжало, словно я находился внутри металлической капсулы, а чья-то невидимая рука повернула невидимый винт пресса, и с каждым поворотом этого винта моя оболочка начала сжиматься, превращая меня в мякоть, как апельсин, из которого под давлением выжимают сок. В довершение всего я почувствовал тысячи мелких уколов изнутри: это пробивалея сквозь кожу пушистый мышиный мех».

Дальнейшие события вполне предсказуемы для благородной детской фантасмагории. Осознание проблемы, принятие облика, помощь бабушки, поверженные злые ведьмы, торжественное гип-гип-ура и ночной салют в небе над графством Кент. Однако — так мы наблюдаем историю в фильме Роуга, где отыскивается и добрая почему-то ведьма (одна на миллион, вне сомнений, миловидная чаровница), и Бруно возвращается к опечаленным родителям, и главного героя расколдовывают обратно в милого семилетнего очкарика. Более чем обнадёживающий финал для такой, простите, душещипательной истории!

Однако у Даля всё иначе.

Бруно и в самом деле вернулся к родителям, но те, кажется, не особо обрадовались его внешнему виду, а потому, думает рассказчик, «могли просто отдать Бруно швейцару, чтобы тот утопил его в ведре с водой». Доброй ведьмы на пути не встречается. Главный герой — всё та же одинокая мышка, что наконец-то задаётся ключевым для себя вопросом: а сколько вообще хвостатые живут? Бабушка, и глазом не моргнув, спокойно рассказывает внуку, что жить ему, судя по всему, осталось лет девять — с учётом того, что мышь он не обычная, а с человеческой душой.

Тут нас ждёт поразительный диалог:

« — Отлично! — закричал я. — Это прекрасно!

— Но почему ты задумался об этом, — спросила меня бабушка. — И что ты находишь в этом прекрасного?

— Прекрасно, — ответил я, — потому что я не хочу жить дольше, чем ты! Не хочу, чтобы рядом со мной был какой-то другой человек.

— А мне ведь уже восемьдесят пять, — лукаво сказала она.

— А разве ты не хочешь пожить ещё лет девять? — спросил я.

— Ну нет, почему же, — засмеялась она, — я вполне могу пожить ещё лет девять, если повезёт.

— Нет! Нет! — взмолился я. — Ты должна! И когда мы будем совсем старенькие, бабушка и старая мышь, мы вместе и умрём!

— Отличная идея, — согласилась бабушка».

Бояться нечего, пишет Даль с оглядкой на собственное прошлое. Любовь преодолевает и смерть, и колдовство, и невозможность распознать ведьму даже в соседке по лестничной клетке. Мир безумен, мир червив, населён гулями, призраками и голодными тенями, но если ты не один, то хоть что-то этому безумию можно противопоставить. Бедный норвежский мальчик остаётся наедине с бабушкой, которая слишком крута, чтобы проиграть смерти вхолостую. Позже она расскажет внуку, что им предстоит девять лет плодотворного труда инквизиции: убийства ведьм, поиска явок-паролей, истребления их поганого наследия.

Не христианская ли всепоглощающая жертвенность?

Она самая. В такой, казалось бы, простой, элементарной вечерней сказке.

«Разве это важно, кто ты и как ты выглядишь, если тебя любят?!».