Его тайная игуана. «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса
В 1967 году весь цивилизованный мир — с разницей в какие-то четыре месяца — был сотрясён новостями из Латинской Америки: в Боливии убили пламенного революционера, команданте Эрнесто Че Гевару, а в аргентинском издательстве Sudamericana вышла главная книга поколения, роман колумбийца Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества» (Cien años de soledad). Притча о несчастном роде Буэндиа, обречённом на вечное возвращение, не только утвердила в мировой литературе права целого материка, но и напомнила миру, что когда-то по земле ходили и Сервантес, и Кальдерон, и другие чародеи испанской речи.
Два этих события — гибель Че Гевары и рождение мировой славы Гарсиа Маркеса — породили латиноамериканский бум: неслыханный культурный ренессанс в той части ойкумены, что прежде казалась многим окраиной, провинцией по отношению к передовым, казалось бы, США и Европе. Всё это, разумеется, глупость, стереотип, ибо вскоре поспевать хотели уже за ними — знойными всадниками карнавала, страстными мужчинами и женщинами, сотворившими из воздуха два неприметных слова — магический реализм.
«Для европейцев Южная Америка — это мужчина с усами, гитарой и револьвером», — говорил врач в довольно ранней, совершенно не магической повести Гарсиа Маркеса «Полковнику никто не пишет» (El coronel no tiene quien le escriba, 1961). Дельное замечание, но за несколько лет всё кардинально изменится. Весельчак Габо — так называли Маркеса близкие — не только успеет освоиться в Париже, побывать в СССР и написать об этом заразительно жизнеутверждающий гонзо-очерк, но и сочинит дебютный, во многом провальный роман «Проклятое время» (La mala hora, 1962), чтобы понять, куда по-настоящему ведёт дорога приключений.
«Сто лет одиночества», второй — только подумайте! — роман Маркеса, перевернул игру с ног на голову. Формула магического реализма, сегодня приевшаяся, осевшая на зубах с меловым скрипом, далёкие полвека назад была невинной. Именно Маркес вывел её на передовицу — и, что самое главное, открыл всем желающим. Марио Варгас Льоса писал элитарней, сгибая запястья; Хулио Кортасар был той ещё авангардной молотобойкой; примерно там же, в районной библиотеке из слоновой кости, обитал Хорхе Луис Борхес, а бравые Алехо Карпентьер и Карлос Фуэнтес казались слишком серьёзными, чтобы завоевать любовь абсолютного большинства.
Маркес — совсем про другое.
«Сто лет одиночества», конечно, начинаются с расстрела. «Много лет спустя», прямо, казалось бы, перед смертью, «полковник Аурелиано Буэндиа припомнит тот далёкий день, когда отец повёл его поглядеть на лёд». Весь роман — история места и населяющих его людей. Макондо, крошечный посёлок «из двадцати глинобитных, с камышовыми кровлями домишек», год от года разрастается в огромный, бурлящий жизнью город, где так много событий, что хочется порой и тишины-спокойствия.
Сюда, в Макондо, заявляются цыгане во главе с многомудрым Мелькиадесом (если вам показалось, что с Мелхиседеком, то вы не ошиблись, явная параллель). Мелькиадес приносит жителям Макондо первое из далёких чудес: магнит. И притягивает им болезненное любопытство Хосе Аркадио Буэндиа, зачинателя рода и охочего до всевозможных изобретений чудака-экспериментатора.
Детально расписывая становление Макондо, сам Габо, тем не менее, балансирует на грани между эпосом и лирическим посланием, трагедией и буффонадой, не особо увлекаясь жанровыми приманками. Несуществующий в действительности клочок земли, придуманный колумбийским журналистом-многостаночником, вдруг берёт и оказывается зеркалом, отразившим пожар: в своенравии этих людей передана сложная история независимой Колумбии, берущей своё начало ещё от бесстрашного Симона Боливара, — того самого диктатора и освободителя, которого Гарсиа Маркес спустя годы изобразит в изысканном романе «Генерал в своём лабиринте» (El general en su laberinto, 1989).
Хотелось бы сказать, что это земля кочевников, но Колумбия для писателя — кровь и почва, слеза матери, протяжный храп отца, нечто единственное, обязательное, как обязательны крылья для полёта и воздух для лёгких. Это история, а история не имеет рисунков праведности или порока. Она беспрерывна. Отсюда, из наслоения обстоятельств, вся магия романа и расцветает.
Хосе Аркадио постигает мир через неправильное истолкование, вообще ничего не боится — а ведь младенческая готовность перекраивать реальность и есть итоговый этап становления Сверхчеловека, — и ровно поэтому всё, за что он берётся, чего желает, оказывается возможным: и ребёнок с поросячьим хвостиком, и дождь, что идёт «четыре года, одиннадцать месяцев и два дня», и даже самое, казалось бы, фантастическое, невозможное: любовь, дружба и вера.
«Хосе Аркадио Буэндиа не знал ни минуты покоя. Окунувшись в действительность, которая теперь казалась ему более фантастичной, чем необъятный мир собственного воображения, он потерял всякий интерес к алхимической лаборатории, дав передышку подопытной материи, изнурённой его манипуляциями, и снова стал, как в молодости, безудержно деятельным человеком, который решал, где пробивать дороги и ставить новые дома, да так, чтобы никто не оставался в обиде и не имел крупных выгод».
Хосе Аркадио женится на Урсуле Игуаран и жаждет познать с ней счастье уединения, но дражайшая супруга боится: ведь они двоюродные брат и сестра, что не сулит ничего хорошего. Может родиться позорное дитя, то самое, с хвостиком, и тогда-то беды не оберёшься. Стремясь обезопасить своё и мужнино будущее, Урсула надевает на ночь «нечто вроде панталон, сшитых матерьию из холстины, перехваченных вдоль и поперёк ремнями и запиравшихся на животе массивной железной застёжкой».
Хосе Аркадио страдает. В какой-то момент слухи о невнятном сожительстве расползаются за пределы дома, что приводит ситуацию к кровавой развязке: за нахальные слова, брошенные в его адрес, Хосе Аркадио пронзает копьём Пруденсио Агиляра и буквально вынуждает жену сбросить оковы.
«— Родишь игуан, станем растить игуан, — сказал он. — Но в этой деревне из-за тебя больше не будет покойников».
Фактом запретной связи всё последующее одиночество рода Буэндиа и обусловлено. Этот мотив, сильно волновавший Гарсиа Маркеса, родом из его собственной родословной — так, дедушка писателя, король жизни Николас Рикардо Маркес Мехиа, соблазнил не абы кого, а Транкилину Игуаран Котес, кузину, зажиточную деву.
Любви не миновать!
Как рассказывает биограф писателя Сергей Марков, «быть может, на каком-то подсознательном уровне, страшась проклятия инцеста, Николас Маркес неустанно делал побочных детей». Здесь мы слышим перекличку уже с другим героем романа, тем самым полковником Аурелиано Буэндиа, вторым сыном Хосе Аркадио, что увлёкся тайнами жизни и наплодил аж восемнадцать детей, от которых отгораживался — ввиду, стало быть, характера — всеми волями и неволями.
«Чужое послание, никем не прочитанное, отданное в распоряжение жучков, осталось лежать на полке, где Фернанда иногда забывала своё обручальное кольцо, и там гибло, снедаемое холодным огнём заключённой в нём дурной вести, а одинокие любовники продолжали плыть против течения времени, того уходящего времени, незамоленного и пагубного, которое напрасно тратило себя в попытках подтолкнуть их к пропасти разочарования и забвения».
Гарсиа Маркес намеренно путает читателя, называя отцов и сыновей чуть ли не одинаково. Всё, что дано жителям Макондо — в сути одной семье, разделённой временами и обстоятельствами, — так это раз за разом претерпевать мучительное расставание с любимыми, невозможность слиться в единое, страдать от своей инаковости и пытаться узнать, что же такое приключилось давным-давно, что они всё это до сих пор расхлёбывают. Всеведущ только старый цыган, Мелькиадес, земное дитя, что обречено на смерть дважды, но и оно возвращается из загробного Сингапура в Макондо, чтобы увидеть так полюбившихся ему чужаков, — ведь одиночество сильнее и смерти, и жизни.
Как, опять же, объясняет Сергей Марков, «в другом измерении судьба Макондо отражает судьбу всей Латинской Америки — падчерицы европейской цивилизации и жертвы североамериканских монополий. В третьем измерении — история семьи Буэндиа вмещает в себя целую эпоху человеческого сознания, прошедшую под знаком индивидуализма, — эпоху, «в начале которой стоит предприимчивый и пытливый человек Ренессанса, а в конце — отчуждённый индивид середины XX века».
«Сто лет одиночества» — муравьиная ферма, огонь в бутыли из-под текилы, попытка резво пробежать человеческую историю (труда, боли, восторгов, разочарований) на примере одного века одной династии. Магия неминуема, если мы спрессовываем общее до частных мытарств нескольких поколений — тут у них и открытие золота, и Гражданская война, и банановые кошмары, и пресловутый дождь хронометражем в четыре года, и злой смерч, и даже болезнь забвения, когда от бессонницы жители Макондо начинают терять память.
«У дороги при выходе из городка поставили столб с указанием: “Макондо”, а на главной улице поставили другой, больших размеров, с уведомлением: “Бог существует”».
Бог не просто существует, а бродит рядом, уверяет Гарсиа Маркес каждой странностью и диковинкой, ненасытным плотоядным эротизмом, горячими амбициями светить всегда, светить везде, как солнце в дачном стихотворении Маяковского. Колумбийское эхо заявлено ещё в начале, когда цыган Мелькиадес объявляет собравшимся: «Всякая вещь — живая. Надо только суметь разбудить её душу».
Ровно поэтому смерть никого толком не способна оторвать от жизни, и даже призрак убитого наглеца, что плохо держит язык за зубами, возвращается в Макондо, потому что «после долгих лет небытия тоска по живым стала такой жгучей, потребность в обществе людей — такой неодолимой, близость другой смерти, существующей в этой смерти, так пугала, что Пруденсио Агиляр в конце концов полюбил своего злейшего врага».
Роман Гарсиа Маркеса написан именно так, как может быть написана книга всей жизни — отпущенная под залог, обещанная авансом: с верой в то, что ты, мальчик, рождённый в городке Аракатака ранней весной 1927 года, воплотишь, откроешь свой дар и сделаешь жизнь людей вокруг чуточку волшебней, и сделаешь её таковой навсегда.
Писатель, прошедший долгий путь — от неловких подражаний Францу Кафке к мёртвой журналистской хватке, от неё к предельным скоростям испанского языка, который, безусловно, может всё, стоит только захотеть, — создал новый миф для нового времени и после этого, удивительно, двинулся ещё дальше, что доказывают такие виртуозные симфонии как «Осень патриарха» (El otoño del patriarca, 1975) и «Хроника объявленной смерти» (Crónica de una muerte anunciada, 1981).
Его самого всю жизнь заносило на поворотах, трясло, и, кажется, иначе судьба Гарсиа Маркеса — человека, сочинившего ещё одну вечность литературы, вдохнувшего солнце в тяжёлое для страны время, — сложиться не могла. А если бы и сложилась, то получили бы мы это королевство кривых зеркал, где всё бесконечно живо и возмутительно? Макондо — край бесконечной печали и радости, где люди уподобляются призракам, воскресают, бьют друг друга под дых и заново отправляются в ад. Это линия самой жизни, которую, очевидно, не усмирить ни одним лассо.
Однако — есть отдельные чудотворцы, что берут и побеждают.
Лет двадцать спустя после выхода одного из величайших романов — что в истории испаноязычной, что в истории мировой литературы, — другой одинокий волшебник, Егор Летов, напишет трогательное стихотворение, которое назовёт так же — и закончит следующими словами:
Развесёлый анекдотец про то как Свидригайлов собирался в Америку
Везучий, как зеркало, отразившее пожар
Новогодний, как полнолуние, потно зажатое в кулаке
Долгожданный, словно звонкое змеиное колечко
Единственный, словно вскользь брошенное словечко
Замечательный, словно сто добровольных лет
Одиночества.