Игры втёмную. «Повелитель мух» Уильяма Голдинга
Мир знает немало злых и опасных книг, написанных вполне добропорядочными людьми. Тихие в быту, посреди рабочего стола они вытворяют такое, что и жене не озвучишь. Культовый мангака Дзюндзи Ито сочинил историю про город, закручивающийся спиралью, хотя сам по себе — ну правда, видели его? — завидный семьянин, муж и отец, ушки кошачьи на фестивале примерить может. Туда же и Стивен Эдвин Кинг, король американского хоррора, начинавший с довольно проблемных социальных комментариев; вспомним дебютную «Кэрри» (Carrie, 1974) или более позднюю «Ярость» (Rage, 1977) которую и вовсе пришлось снять с продажи.
Однако включишь интервью — приятный компаньон по субурбии, книжник, и дама его, разумеется, книжница!
Бывают ситуации обратного порядка: когда вершины гуманизма покоряют не особо праведные энтузиасты. Томас Манн, немецкий гений в изгнании, испытывал, как и его вымышленный подопечный Густав фон Ашенбах, более чем непростительные страсти (детали опустим); Кнут Гамсун, воспевший человеческую хрупкость и стойкость — «Голод» (Sult, 1890), там, «Плоды земли» (Markens Grøde, 1917), — до последних дней симпатизировал нацистам и даже передал свою Нобелевскую медаль Геббельсу. Случаев тьма, и разбирать по деталям каждый не имеет смысла. Интересней поговорить о третьем и наиболее редком художественном психотипе, что встречается, быть может, раз-два за столетие.
Это злой человек, пишущий злые книги.
Таким, несомненно, был Уильям Джеральд Голдинг (1911-1993) — классик британской прозы второй половины XX века, еретик и реформатор, автор хрестоматийного, у всех на устах, романа «Повелитель мух» (Lord of the Flies, 1954), в тени которого и прожил всю свою тяжеловесную биографию. Студент, презиравший студенчество, военный, ненавидевший войну, учитель, тяготившийся учениками и так далее. Лауреат, опять же, Нобелевской премии — что теперь представляется сочетанием в лучшем случае невообразимым. Мифолог, скептик, дедок, брюзга, остряк и моряк. Англичанин до мозга костей и Савонарола художеств. Женатый. Недовольный.
Написал около двадцати книг, но человечество запомнило — по-настоящему — самую первую и самую автором нелюбимую. Ирония судьбы. При нарочитом разнообразии характеров, конфликтов и декораций, Голдинг всю жизнь писал об одном и том же, что, думаю, повлияло на умеренный интерес читателей к остальной части его наследия. Тема эта — одержимость, а уж чем конкретно, не так, правды ради, и важно. От прозы Голдинга делается нехорошо, муторно и противно — здесь должно быть противопоставление, но я использую его в прикладных целях. По меркам Нобелевского комитета Голдинг дикий лауреат: свету не учит и учить не желает.
Рассуждать о таланте и навыке отдельного взятого писателя, так и не придя к сути, можно до скончания времён, но нельзя отрицать главного: Голдинг был всем обязан своему нелюбимому детищу. «Повелитель мух», злая пародийная робинзонада о ватаге мальчишек, попадающих на необитаемый остров — со всеми вытекающими — снискала, пускай и не сразу, оглушительный успех, встав вровень с такими национальными метафорами ужаса как «1984» Джорджа Оруэлла (1948), «О дивный новый мир» (Brave New World, 1932) Олдоса Хаксли, «День триффидов» (The Day of the Triffids , 1951) Джона Уиндема или «Человек, который был Четвергом» (The Man Who Was Thursday, 1908) Гилберта Кита Честертона.
Это было событие.
История элементарна. Летит самолёт, разбивается, и каким-то чудом из него выкарабкивается с десяток-другой простых и молодых ребят. Обнаруживают себя они на острове, где, конечно, ни души — за исключением трупа пилота, что станет известно позже. Как в любой приличной стае, среди мальчишек отыскиваются Вожаки — светловолосый Ральф и рыжий, варваристый Джек. Начинается конфликт интересов. Надо выживать и по возможности жить, но подходы к испытаниям, очевидно, у Вожаков разные. Сначала первенство удерживает Ральф, однако его бравые идеалистические мотивы — детсадовский аполлонизм, короче, — довольно скоро уступают нахрапистому — всё и сразу — дионисийству Джека.
«Они уже углублялись в чащу, шлепая усталыми ногами, когда услыхали звуки — визг и частый стук копыт. Они кинулись на визг, а он всё взвивался, становился неистовым. Они увидели застрявшего в занавесе лиан поросёнка, он рвался из упругих пут, трепыхался и бился. Полоумный, дерущий визг был надсажен ужасом. Мальчики бросились вперёд, Джек снова выхватил сверкающий нож. Он уже занёс руку. Но тут наступила пауза, заминка, только свинья всё визжала, и лианы тряслись, и всё сверкал в тощей руке нож. Но вот свинья вырвалась и метнулась в чащу. Они смотрели друг на друга и на то страшное место. Лицо у Джека побелело под веснушками. Он спохватился, что всё еще держит поднятый нож, опустил руку и сунул его в ножны».
Что предлагает Ральф? Разжечь костёр, позвать на помощь, дождаться взрослых, умотать обратно. Выгодная позиция, которой трудно что-либо осознанное противопоставить. Джек и не противопоставляет, а увлекается охотничьим делом. Ходит в леса, собирает трофеи, колет, режет, пробует на зуб. Сиюминутный выигрыш — осознание возросшей силы. Другой вопрос, когда мудрые взрослые решатся прочесать остров вдоль и поперёк, и смогут ли они сделать это при всём на то желании? Цивилизация условна и далека, это страна невыученных уроков, в то время как здесь вечная перемена и можно ходить без галстука. Утопия, короче.
Из поросячьего навоза и палок.
Придумывая роман, Голдинг оглядывался на личный опыт — учитель, как-никак, — и антропологические изыскания оксфордской поры; в частности, писателя волновал древнегреческий этос, беспощадность его драматургии, убедительная по той причине, что неминуемая. Кара настигнет всех и каждого — урок выучат, запомнят, и не страшно, если ценой собственной жизни. «Царь Эдип» (Οἰδίπους Τύραννος) об этом, «Медея» (Μήδεια), а уж в муравейнике детских обид, заскоков и ревностей искать ничего толком не придётся. Форма подготовила содержание. Вот тебе образец — «Коралловый остров» (The Coral Island, 1857) Роберта Баллантайна, бери и высмеивай. Голдинг, заносчивый сноб, высмеял. Но смешно ли нам от этого?
«Повелитель мух» бегло обрисовывает истоки противоборства — для того, чтобы поскорее втянуть эту ребятню в кровожадный battle royale, где останутся лишь победитель и победительствующие. Звереет детвора страниц за тридцать, рекордными темпами. Оно и понятно — весь покрытый зеленью, абсолютно весь, остров пригревает страх и недовольство. Хочешь остаться в живых? Плюнь на индивидуальность и примкни к сильному. Что и делают безликие малыши, признавая в Джеке нормальное такое, здоровое животное, ибо с волками жить — по волчьи выть. Если бы парнишка старался на уроках, то наверняка бы взял девизом эволюционную кричалку Герберта Спенсера: выживает наиболее приспосабливаемый.
«И, спотыкаясь, пробежал по глубокому песку на голую скалу, где был костёр. Между вспышками было темно и страшно; все, голося, побежали за Джеком. Роджер стал свиньёй, хрюкнул, напал на Джека, тот увернулся. Охотники схватили копья, те, кто жарил, — свои вертела, остальные — обгорелые головни. И вот уже все кружили, пели. Роджер исполнял ужас свиньи, малыши прыгали вокруг участников представленья. Небо нависало такой жутью, что Хрюше и Ральфу захотелось влиться в эту обезумевшую компанию. Хотя бы дотронуться до коричневых спин, замыкающих в кольцо, укрощающих ужас».
Тьме поддаются все — вопрос лишь в длительности соблазна. Ральф высокий, крепкий для своего возраста, но по-прежнему двенадцатилетний мальчишка, которому безумно страшно, хоть он и пытается разгонять инстинкты. Хрюша, безобидный пухлый очкарик, в самом начале фактически остаётся без зрения, он, увы, не более чем жертвенная пешка, горестный и мучительный аспект инициации. Через его отношения с ребятами многое проясняется — в том числе комплексы тёмного вожака, Джека, стремящегося к бездумной жестокости природы, подражающего ей в манерах и повадках. «Маска жила уже самостоятельной жизнью, и Джек скрывался за ней, отбросив всякий стыд».
Отдельные главы весело интерпретировать через Элиаде, Леви-Стросса, даже через Ортегу-и-Гассета, потому что литературное пространство важно Голдингу — жест, кстати, нетипичный для большого художника, — в меньшей степени, чем экзекуция. Ранний Голдинг (оксюморон, ибо всегда он был старым ребёнком, готовым на всё гордецом петарды) про жёсткость, сухость, рваные сухожилия и тсантсы. «Повелитель мух» — испытательный полигон английского благонравия, проверка на прочность как моральных устоев, так и представлений о «будущем нации»; дальнейшие романы эксперимент подчёркивают и усложняют.
Мнения о том, что дебютный роман Голдинга устоял только благодаря следующему, «Наследникам» (The Inheritors, 1955), мне видится довольно точными. Рассказывая о детях как о вынужденных взрослых, писатель не мог не обратиться к раннему человечеству, быту неандертальцев, и представить их теми же бледными ангелами, существами незнания. Что ведают Ральф, Хрюша, Саймон, Джек об истинной реальности на момент авиакатастрофы? Только картинки с выставки, мамины и папины россказни, очередь в продуктовый, лужайку, газонокосилку. А тут, извините, «далёкий плоский остров с единственной пальмой, подобной чёрной звезде сноски, вечно низводящей в ад одиночества, позора, бессилия».
Так же и неандертальцы выталкиваются из рая благодаря кроманьонцам, следующей эволюционной ступени, носителям цивилизационного — эх, если бы кода! — вируса, и вирус этот сжирает без остатка. Голдинг с подозрением относится к проповедям гуманизма, потому что, верьте или не верьте старику, они не только не спасают в критическую минуту, но лишь сильнее развращают и без того слабый, мнительный, уродливый архетип. Недостаточность человека — вот главное, что осознаёт Голдинг после наблюдения за бьющими друг друга детишками. И откуда вырастает одержимость? Из тяги к зверю, из духовного побега, из попытки сравняться с теми силами, что нам неподвластны.
«Ральф пополз по чащобе к лесу, прижимаясь к земле, чтоб его не душил дым. Вот и открытое место, уже видно зелень опушки. Совсем маленький дикарь стоял между ним и лесом, размалёванный красным и белым, с копьём о руках. Он кашлял и, ничего не видя в дыму, тёр ладошкой глаза и размазывал краску. Ральф бросился на него, как кошка; зарычал, ударил копьём, дикарь согнулся надвое. В чаще снова орали, а страх уже гнал Ральфа через подлесок. Он добрался до лаза, пробежал по нему ярдов сто, бросился в сторону. Сзади, пересекая остров, опять пронеслось улюлюканье и трижды прокричал одинокий голос. Он понял — это сигнал, они надвигаются, и снова побежал так, что у него чуть не выпрыгнуло сердце».
Повелитель мух, Бааль зевув, всего лишь свиная голова, сгнившая и размякшая. Ритуальные пляски окончены. Голдинг намеренно гиперболизирует, распаляет ожидания, но финал романа не предлагает ничего, кроме глупой игры в ковбоев, правда, без револьверов, пендельтюра и музыки Эннио Морриконе. Здесь гибнут взаправду — против чести и умысла, тут, господа, дети, которым страшно и холодно. Итоговая сцена, сопрягающая Апокалипсис и Радионяню, Сердце Тьмы и Сказку На Ночь: Ральф сбегает к берегу, как вдруг видит морского офицера и его коллег, наконец-то готовых помочь. Открытый финал. Занавес.
«Голос поднялся под чёрным дымом, застлавшим гибнущий остров. Заразившись от него, другие дети тоже зашлись от плача».
Мне ещё в детстве казалось, что после этого пацаны не уплыли с офицером и матросами, а прибили их камнями (несмотря на то, что у взрослых было оружие). «Повелитель мух» жестокая книга, и к ней хочется примерять жестокие домыслы. Иногда такую черноту, darkness visible, стоит впустить в сердце, чтобы проснуться и очеловечиться. Клин клином, прах к праху.