Ничейный взор. «Одиссея» Гомера
Гомер, сказитель родом из Эллады, прославился двумя поэмами — «Илиадой» (Ἰλιάς) и «Одиссеей» (Οδύσσεια), хотя мы до сих пор не знаем, кем на самом деле был этот курчавый дядька и был ли он вообще. Геродот, к примеру, утверждает, что кости аэда — то есть буквально «певца» — схоронил остров Иос, но полагаться на эту теорию можно лишь отчасти. Измождённый, дряхлый, утративший былое остроумие, Гомер, согласно одной из легенд, намеренно оборвал свою жизнь, а согласно другой — просто-напросто поскользнулся и расшиб о камни голову.
Принято изображать Гомера незрячим. Эфор Кимский и вовсе считает, будто имя певца следует толковать не иначе как «слепец», что, впрочем, доказать научным путём так и не удалось. Скорее всего, мужчина, сочинивший две ключевых поэмы нашего с вами человечества, взаправду жил на земле, но портретом обладал мало похожим на общепризнанный. Да и близость его царству людскому нетрудно оспорить: потомки разумели, что творения Гомера были надиктованы свыше — и, если угодно, проспонсированы жестокими и своенравными богами.
Об их произволе оба текста и рассказывают.
Троянская война. «Илиада», по старшинству, фиксирует десятый год кровопролития, «Одиссея» же предлагает взгляд на последствия трагедии, скитания бравого ловкача, в честь которого, собственно, поэма и названа. Но то, как и о чём поведано мирному греку, разнится сильно, местами до глубоких контрастов. Нужно понимать, что Гомер писал — напевал — свои шедевры в Тёмные века (XI—XII вв. до н. э.), крайне тяжёлый период древнегреческой истории. Тотальный упадок всего, спровоцированный дорийским вторжением, откатил греков до заводских настроек, вынудил их строить цивилизацию едва ли не с нуля.
Требовалось воссоздать, приободрить, напомнить сородичам, что когда-то на земле было Золотое Время и кромешный мрак, естественно, преодолим. Гомер брал за основу историю военной доблести («Илиада»), реальную фактуру сражений и вместе с тем историю приключений («Одиссея»), невиданных чудесных коллизий. Получился, таким образом, единый срез Тёмных веков, пропущенных через сито бронзового прошлого. Мы не можем до конца воспринимать обе поэмы как творения чисто художественные, потому что они представляют исключительную ценность в том числе и как письменные источники.
Они беспощадно повлияли на положение дел последующей мировой культуры, но если выбирать между двумя книгами, то я бы всё-таки выбрал «Одиссею», поскольку из неё вышла не только римская дисциплина и гениальность («Энеида» Вергилия и есть акт запоздалого соперничества, лобовая полемика с сюжетом о возвращающемся домой муже), но и вся европейская словесность. Наша в том числе. Почему? Да, наверное, в силу общей завлекательности, игривости, меньшей зацикленности на стратегии. «Илиада», воспевшая Ахилла, была всё же поэмой о войне и истории, в то время как «Одиссея» была поэмой о возвращении.
И вот тут любопытно.
Одиссей, царь Итаки, сражался под Троей, а после долго и трудно пробирался к жене и сыну. Десять, как я упоминал выше, лет. Сначала добряка удерживала в плену нимфа Калипсо, потом он грёб морем, где чуть не погиб, но спасся на острове Схерия, где его приняла Навсикая, дочь царя Алкиноя. Устроили пир, на котором Одиссей поведал о своих приключениях — те и составляют основную, самую вкусную часть поэмы. В параллель этому сын Одиссея, Телемах, пытается разыскать и спасти отца, а любимая жена, Пенелопа, обороняется от несметных женихов, что хотят поскорее забрать её себе. Классическое приключение, чуть ли не авантюра.
Сюжет поэмы завораживает даже в пересказе, но выслеживать его собственными глазами, пожалуй, куда приятней. Гомер всё ещё раскидист, тягуч и медлителен — взывает к заре, солнцу, богам, описывает дотошно и плотно («многомудрый», «светлообутый», «громоносный», «тяжкоогромное»), следует наработанным механизмам эпоса. Но если в «Илиаде» эти конструкции дополняли тяжесть, грандиозность сюжета, то в «Одиссее» гротески и арабески попросту не ощущаются: читателя — слушателя? — ведёт дорога приключений, ему не до подчёркиваний. Куда осязаемей тут и протагонист, чью семью мучают злые холостяки.
Ближе всё это нам, дальше от богов, цепко и озорно!
Перенося «Одиссею» на сегодняшнюю культурную матрицу, видишь, сколько жанров, мелодий и трафаретов она уложила на лопатки. Формально вся поэма состоит из road movie, заносчивых погонь, следований и переодеваний, но, если вглядеться, то найдёшь в ней и хоррор, и триллер, и любовную драму, и высокую трагедию, и бурлеск, мениппею. Когда в ушах грамотной молодёжи — спустя века, разумеется, — прогремит европейский роман, всевозможные Симплициссимусы, Клеофасы, Гаргантюа и Пантагрюэли, то будет это не впервой, ибо побегут они с одиссеевой грядки, прямиком из объятий уснувшей колдуньи.
Формула европейского романа была синтезирована Гомером на основе реальных слухов, воспоминаний, анекдотов и песен: оттого поэма его и читается как абсолют искусства, как оправданный — единственный доступный человеку — вариант бессмертия.
Здесь действительно есть всё.
Казалось бы, куда винтажней? Гекзаметр, эскалатор ритма, слово долгое и обстоятельное, но сколько в этом динамики, кинематографа! Неудивительно, что «Одиссея» утвердилась в памяти человечества как универсальный сюжет, а сам царь Итаки — как абсолютный, идеальный, безукоризненный персонаж. Он сдержан в быту, но очень смел, когда разговор заходит о жизни и смерти; он насупленный семьянин, но не пройдёт и секунды, как этот семьянин выкинет что-нибудь такое, от чего у иных варваров глаза на лоб полезут. Отчаянно приближённый к богам — в некотором смысле и воплощающий собой аристотелевского сверхчеловека, — Одиссей питается самой обыденной земной энергией: кров, очаг, товарищество.
Филолог В. Н. Ярхо подмечает и наиболее важную черту Одиссея-персонажа — «его способность выдержать многочисленные испытания». Для уставшего грека из тёмных веков чем не почётно? Одиссей — герой не меньше Ахиллеса, но его геройство проистекает из совершенно других обстоятельств: царь Итаки рождён не для стремительного, всепоглощающего подвига, но для гениальной жизни, словно бы в пример небритым заимодавцам и сонным оракулам. Одиссей — предельное воплощение человеческого, песнь и ода ему: куда угодно пролезет, откуда угодно вылезет, всякого обхитрит. Можно, наверное, сказать, что фигура многомерная, игровая, но Одиссей не увлечён позированием. Он взаправду живёт. Возносится над трагедией и, как пишет Ярхо, «расправившись с женихами, не велит торжествовать над их трупами (Од. 22. 411) — в отличие от морального кода героев “Илиады”, где их славе служит не только победа над врагом, но и возможность опозорить убитого, бросив его тело на растерзание собакам и хищным птицам (ср. XXII. 338—354)».
Ровно поэтому самые взвинченные, напряжённые сцены поэмы — анекдотичная заруба с Полифемом или финальная экшен-расправа — выглядят как высказывания прежде всего философские, эстетские и уже затем душещипательные. Одиссей наравне с людьми и среди них, но кого вы ещё найдёте подобного Одиссею? В этом-то вся загвоздка. Быть многомудрым — значит прежде всего преодолевать мудрость и дозволять себе чуть больше подземного холодка. Царь Итаки жонглирует обстоятельствами, но не живыми душами, горячими сердцами: победа нужна ему только для очередного шага, для воссоединения с семьёй.
Как сделана поэма? Попробуй разбери. Как и её герой, «Одиссея» соткана из противоречий, крутых пике и самых разнообразных фокусов. Это во многом неправильное, избыточное, чрезмерное путешествие, но без его заскоков не состоялась бы вся последующая литературная Серениссима. В конце концов, что главное для любого художественного слова? Выдумка. Одиссей и выдумывает, городит, сочиняет на каждом шагу, чтобы отдалить печаль, чтобы растоптать и пристыдить разлуку. От кровавой, бурлящей красками расправы до трогательного разговора с Эвриклеей, нянькой, которая узнаёт доброго хозяина по шраму на ноге (не забывайте: тут все меняют личины и переодеваются).
По этой же тропинке впоследствии пойдёт и Уильям Шекспир, ещё одно конспирологическое лицо мировой культуры. Его пьесы будут ругать за разнузданность, жанровую нестрогость, за дикость, сумятицу, кровь и матюки, но гениальность тем и пленяет, что узнаёт о рамках только после того, как их перейдёт. Гомер — или все те, кто под этим коллективным псевдонимом скрывался и благополучно скрылся, — научил видеть целый мир в одном добротном героическом сюжетце. Здесь, конечно, бывает Афина Паллада, и ею многие из движков поэмы реализуются, и ею же поэма, что важно, завершается, но как скучно и предсказуемо существовать богам, если под их надзором не бушует кто-нибудь, подобный мужику Одиссею!
Есть такая расхожая фраза: всё тайное рано или поздно становится явным. Однако гомеровскому вопросу, кажется, так и суждено остаться неразгаданным. Великая проблема для историков культуры — великое счастье для тех, кто живёт культурой и возделывает её лично. «Одиссея» хотя бы единожды прозвучала в сердцах каждого из нас, потому что это воздух цивилизации, потому что это свет и надежда её. Если вы считаете, что лучший сиквел из когда-либо созданных — «Терминатор: Судный день» (Terminator 2: Judgment Day, 1991) неутомимого Джеймса Кэмерона, то я, безусловно, пожму вам руку, но даже этой гениальной научно-фантастической притчи (не говоря и о Джеймсе Джойсе, и о Николае Гоголе, и о Джонатане Свифте) не случилось бы, не случись харизматичная байка о долгом возвращении домой, к жене и повзрослевшему сыну.
I’ll be back — мог бы сказать царь Итаки, если бы знал о существовании английского языка. Но скорее промолчит. Потому что уже молвил, полушутя, одному назойливому чудовищу: «Я называюсь Никто; мне такое название дали мать и отец, и товарищи так все меня величают».