Издательство: «КоЛибри Fiction»

Митя тоже был врачом. Но таким, который запросто мог бы стать и бухгалтером. Или продавцом в строительном магазине, или архитектором. И никто бы от этого не пострадал. Хотя если архитектору будет по большому счёту всё равно, что и как он спроектирует, то из-за него могут пострадать люди. Так что Мите не стоило становиться архитектором. Как и врачом. По крайней мере, настоящим врачом. Но он хотел им быть. Он хотел быть не просто врачом, а сразу светилом, элитой. Вот только ни таланта, ни усердия у него не было. Он был в этом не виноват.

Митя никогда не умел стараться. Он умел быть умным, чутким и бережным, а мир вокруг требовал от него слишком многого.

Митю раздражали пациенты, коробила необходимость постановки диагноза, сбивала с ног собственная неуверенность. И он уцепился за меня. До него за меня ещё никто не цеплялся.

Я всегда была маленькой, слабенькой, недостаточно крепкой и умной. Даже когда стала ведущим специалистом в лучшей клинике.

Мне казалось, я всех обманываю. Я не понимала, почему никто до сих пор не разоблачил меня, почему никто не догадался, что я притворяюсь. Я — всё ещё та самая маленькая девочка, которая всегда и во всём была недостаточной и отлично умела только одно — превращаться. Когда угодно и в кого угодно. Это было моим главным талантом. В этом мне не было равных. Надо признать — превращаться во врача получилось у меня блистательно. Когда я надевала халат и становилась доктором, то ничего не боялась, ни перед чем не останавливалась и никогда не проигрывала.

Я знала: за мной приглядывают, мне помогают, меня берегут. Это была моя самая успешная игра. Когда в твоей игре только твои правила и только один главный игрок, ты обречён на победу. Никто не играет в неудачников, поверженных, одураченных. Играют в супергероев, в тех, кто, даже притворившись, держит всё в своих руках и получает награды. Я хотела мстить, я спасала людей. У меня получалось.

Ко мне ехали со всей страны, ко мне направляли самые безнадёжные случаи. Люди готовы были платить большие деньги за мой номер телефона, ко мне записывались в бесконечные списки, меня ждали, мне досаждали, меня умоляли: «Доктор, спасите», — а я удивлялась.

Зачем? Меня не надо было просить. Я сама хотела спасать. Это была моя игра с моими правилами, она мне нравилась, и даже если я сомневалась и иногда останавливалась, чтобы продумать верные ходы и запутать соперника тактикой, то всё равно выигрывала. И никто ни о чём не догадывался, никто не верил, что я не герой, а самозванка, никто не знал, что я притворяюсь. Ничего удивительного — все маленькие девочки умеют превращаться: надела на голову занавеску и можешь выходить замуж за принца. Я надевала белый халат, становилась взрослой, уверенной и смелой и отправлялась спасать. Я никогда не промахивалась. Я боялась только одного, и этот момент неминуемо наступал: когда надо было снять халат, оставить за спиной волшебство и вернуться в мир, которым правила огромная холодная пустота. Я обрадовалась, когда однажды в ней появился Митя. Он был как тёплая комната в темноте и холоде, где всегда горит свет и вкусно пахнет. Митя умел занимать много места, он шумел, постоянно что-то ронял, много болтал, и я не всегда его слушала, мне просто нравились его шум и голос, от него пустоты становилось всё меньше, он умел её заполнять. Он вешал мою пижаму на тёплую сушилку в ванной, чтобы я сразу согрелась после душа, он знал, что не надо заставлять меня смотреть и слушать то, что я не люблю, выключал фильмы, от которых мне становилось страшно или скучно, и не испугался моей мамы, которая сразу сказала, что он мне не подходит. Я чуть было не рассталась с ним, но потом услышала на одной вечеринке, как он говорил обо мне с кем-то из ординаторов: «Она круче всех. Она чёртов гений, и таких людей рождается один на миллион, она сильней всех нас тут, вы ещё увидите». «Мы и так видим, — ответили ему. — А тебе-то каково с такой? Потянешь, Митяй?» Он помолчал и сказал: «А её не надо тянуть. Она сама вытянет, откуда захочешь». До него никто и никогда не считал меня сильной. Когда мне говорили об этом в лицо, когда меня хвалили, я не верила, думала, они врут. Ведь этот мальчик был большим и сильным, а я всегда оставалась в его тени. Шрам на правой лопатке никуда не делся, не затягивался и не исчезал. Тень тоже не могла исчезнуть. Я же знала, я её чувствовала. Значит, они врали, когда говорили, что я ярче всех. Я всегда оставалась в тени. Там было моё место.

Митя всегда любил тень. Ему нравилось не выходить из тени, и, хотя ему хотелось на яркий свет, на самом деле свет его пугал. Он заботился обо мне не потому, что я была маленькой или слабой. Ему так хотелось. Со мной, в моей тени, ему было хорошо. Он боялся света, и ему хотелось на свет, а ещё ему очень хотелось стать врачом, а если быть честным — сразу врачебным начальством. Каждый вечер он расспрашивал меня, как прошёл день, что нового в клинике, интересовался подковёрными играми, которые меня забавляли, и о том, что я нашла, придумала, обнаружила. Он всегда усаживался рядом, стоило мне открыть ноутбук, и меня не раздражало, что он смотрит через плечо. Он слушал искренне и внимательно, никогда не говорил: «Не выдумывай», — и я была ему благодарна.

Митя очень хотел в мою игру, я это видела, но он сам никогда и ни о чём меня не просил. Я видела его глаза, видела его желания и сама предлагала поговорить с руководством и попросить за него, чтобы его взяли на стажировку, на конгресс, на должность. Он никогда не настаивал, только пожимал плечами и говорил: «Только если ты считаешь нужным».

Я считала, что так нужно. Так было лучше. Мне хотелось, чтобы он всегда был рядом. Он хотел быть со мной, я это знала. И если меня когда-нибудь спросят, выбрала ли я Митю, чтобы его спасать, я честно скажу: «Нет». Я не спасала Митю, я просто делала его счастливым. И немножко помогла ему стать доктором и начальником. Он ведь так этого хотел.

Как-то раз, когда мы уже засыпали, он вдруг сказал: «А помнишь? Платон Моисеевич?» И я подхватила: «Соматотропный гормон». Мы засмеялись, и я как будто взлетела высоко-высоко над кроватью, над этой квартирой, над домом и городом, над всей этой холодной, большой пустотой — туда, где было просто, легко и светло и можно было громко смеяться, хохотать, пока от счастья не польются слёзы, и никто не станет шикать на тебя и смотреть так, будто ты делаешь что-то неправильно. У нас с Митей появилась своя игра, а значит, этот мир был не так уж плох, и его ещё можно было починить, его ещё можно было исправить.