Издательство: «Городец»

Да будет свет!

Ещё раньше этой осенью власти городка оповестили жителей о том, что все, кто хочет получать свет от новой электростанции, черпавшей его от свежепостроенной плотины на Сугробной реке, на горе над Косой, должны подать заявки и указать количество необходимых им электроточек. Гест считал, что им нужны три лампочки: одна в кухне, одна в гостиной и одна наверху, но Лауси в свою землянку такого несчастья не хотел, ведь тогда там весь год, независимо от погоды, будет сиять солнце, а такого никто не вынесет, всем иногда необходима пасмурность. Вдобавок он заявил, что слышал, будто каждую электролампочку надо привязывать к столбу на улице, «словно клячу какую-нибудь».

— Не хочу мой собственный свет на общественный поводок привязывать! — ворчал старик себе в бороду, словно участник дебатов о продаже электроэнергии Евросоюзу.Гест две зимы работал с электричеством на фабрике Эвигера, у которой электростанция была собственная, но с трудом представлял, как такой ослепительный свет будет смотреться в Эйриковом доме. За фьордом огни горели круглосуточно, он не видел, чтоб их гасили, — правда, не помнил, включали ли их летом, но, как и Лауси, опасался, что в жилище станет чересчур светло и спать будет невозможно. Поэтому проводить электричество в спальни он не хотел, но уступил Лауси одну лампочку, ведь в егобадстове-гостиной царил вечный мрак. В конце концов он подал заявки на две лампочки: одну в кухне, другую на верхней лестничной площадке.

Все с нетерпением ждали эпохальной перемены. Народ, промаявшийся тысячу лет в потёмках на ощупь, наконец увидит свет. Человеческий разум победит зимнюю мглу. Незадолго до Рождества было объявлено торжественное собрание в Школе, где преподобный Ауртни произнёс в самом просторном классе праздничную речь,в которой сказал: «Надеюсь, нас ждут светлые времена!» — и явно говорил это от всего сердца. Вигдис с детьми вернулась домой, но её мать в начале Адвента преставилась. А пастор даже примерил на себя роль Творца, завершив свою речь словами:

— Да будет свет!

Новый начальник электростанции, Хёскюльд Эйфьорд, долговязый человек в маленьких очках, нажал выключатель, и помещение разом перенеслось из девятнадцатого века в двадцатый, подобно лодке, от последнего порога в бурной реке вплывающей в спокойное море. Публика вздохнула с облегчением и восхищением: какое божественное великолепие! Гест стоял там со своей Анной и с Ольгейром, и они вместе прослезились от явившейся их взорам радости. Даже не от самого освещения, хотя оно было роскошным — школьный класс сиял, как целая вселенная солнц! — а от того, какие чувства читались на лицах окружающих. Старухи призывали Бога, мужчины и женщины всплёскивали руками, дети верещали, какой-то старик снял шапку и перекрестился. Атмосфера была совсем библейская — как будто Христос сотворил величайшее своё чудо. Ольгейр словно бы обрёл полное зрение и без слов уставился на лампочки. В углу возвышался Оули Большой, усмехаясь незамутнённой радости исландцев, и обнимал свою Диану, в блаженстве склонившую голову на его широкую грудь. Даже у ночных троллей вроде Магнуса Пусторотого лица зазолотились, как апельсины.

А потом все разрыдались. Люди оплакивали своих праотцов и праматерей, бабушку и дедушку, старую и новую жизнь, угасшие и вновь вспыхнувшие надежды, бродяг, вынесенных младенцев, всех лошадей и овец, старинных фермеров и пустошников — мастеров ходить по снегам, всех этих извечных Эйливов Гвюдмюндссонов, которые ступали двумя ногами и гребли двумя руками, обмораживали губы, застуживали ступни, прозябали в лачугах в тёмные века, пережидали непогоду к ветру задом, как лошади, закапывались в сугробы — бесфонарные Гвенды, Горькие Эйвинды*, сельские почтальоны, семимильные скороходы, темнолюбивые, человеколюбивые. Всех, кого надо было оплакать. А равно как и всех Анн да Финн в кухнях, полных чада и углей, и всех вязальщиц, ослепших от усталости, у которых руки и ноги скрючились от хворей, и всех повитух, помогавших младенцам появиться на свет среди безлампового мрака, туживших среди сугробов, этих Трудхильд и Вьюг, которые перерезали пуповину в кровати, спасали жизнь матери и ребёнка, а потом сами гибли в буран на ближайшей кочке.

Всё это нам было необходимо оплакать. Всё это уже давно ждало оплакивания. И всё это собравшиеся оплакивали, все вместе заливаясь слезами в школьном классе у пастора Ауртни. Он сошёл с кафедры и принялся заключать публику в объятья, обнимал женщин, расцеловывал мужчин, его глаза были мокры от счастья. Народ не уставал благодарить его: ведь это он, и только он, организовал и «протолкнул» электрификацию, как и многое другое в этом городе. И что с того, что у него не хватало каких-то документов или он забыл выписать два-три чека — на такие мелочи внимание обращают только те, у кого душонка мелкая.

— А ведь он сюда сегодня и носа показать не посмел!

Свет был светом, и все видели только его, и только этот факт: свет — это свет, и всё вокруг он тоже превращает в свет. Ничто от него отныне не скроется. Свет — от Бога, а счёт — от лукавого.Какая славная победа, какое солнце!

Эйрик Хрейнн пригласил всех желающих пропустить рюмку в кафе «Нордкап». Диана в честь такого дня позволила ему принести туда две бутылки коньяка. Гест и Анна отказались и пошли домой, им хотелось поскорее увидеть свою лестницу в лучах света, кухню в сиянии.

Дома они обнаружили, что Малла хлопочет над старым Лауси, сидящим в кухне на табурете: он повредил глаз. Любопытство заставило его влезть на табурет, ведь, несмотря ни на что, он верил в технический прогресс и хотел получше разглядеть, как свет попадает в склянку, которая сейчас повисла вверх дном у них над столом, скрывая внутри проволоку. Он раньше не видел такого искусного и маленького изделия — как будто гномы потрудились.

Но свет всё не появлялся, и Лауси слез с табуретки, а затем снова залез, обхватил склянку рукой и поднёс к лицу — и тут электричество как вспыхнет! Его глаза такого не вынесли, ведь они не привыкли ни к чему ярче света от коптилки, и старик, который раньше никогда не жаловался, сейчас сидел и страдал. Врач Гвюдмюнд пришёл быстро и поставил диагноз: вспышка прожгла в правом глазу глаукомное пятно, так что теперь в Эйриковом доме стало двое одноглазых.

Но через два дня весь городок снова погрузился во тьму: Кино-Хансен открыл Кинотеатр, который когда-то пристроил сзади к «Кино-Кафе». Экран в нём был величиной с фасад Мадамина дома, а на плюшевых креслах могли разместиться сто пятьдесят зрителей. В честь открытия там показывали великий шедевр «Отверженные» — «самый популярный спектакль у зрителей во всём мире», как было сказано в анонсе Хансена, «сыгранный лучшими французскими актёрами, заказ билетов по телефону 12».

Это была первая в мире экранизация знаменитого романа Виктора Гюго длиной в четыре часа, так что для показов в Рейкьявике фильм разбили на четыре части и в таком виде привезли на север. Большие потрясения шли одно за другим, не давая передышки. Всего два дня назад зимняя мгла озарилась полным светом, — а сейчас горожане заполнили скрипящий новизной кинозал, чтоб увидеть настоящий киноспектакль из самого славного в мире большого города! Жители ощущали прилив гордости. Но не прошло и десяти минут, как показ остановили, а в зале воцарились потёмки: огромный дуговой прожектор в будке киномеханика поглотил всю энергию с электростанции, и едва на экране начались «Отверженные», как весь город остался без света. А потом и сам прожектор выдохся. Остались гореть лишь две лампочки в доме хреппоправителя и три — в Возвышенном, а оба начальника сами праздновали открытие у Кино-Хансена.

Положение было сложным. Дальнейшие киносеансы были пока что отменены, во всяком случае, на время рождественских праздников, а пока, коль скоро технике не удалось справиться с проблемой, жителей попросили проголосовать: согласны ли они пожертвовать электричеством из своих домов на час в день для нужд кинопоказов? Многие возмутились: мол, что за вздор, разве можно сравнивать удобства в повседневном быту и какое-то баловство — спектакль, который никому не понятен?!

«Неужели малоимущие, кровью и потом заплатившие за возможность иметь в своём доме электричество, должны теперь расплачиваться сидением в потёмках ради удовольствия буржуазии, которая тем временем будет купаться в лучах света у Хансена и набивать карманы неправедно нажитыми деньгами?» — писал юный проповедник из народа; тогда такие разговоры о классовом неравенстве ещё были в диковинку, но в будущем обещали расцвести: до русской революции оставалось ещё три года. А на севере Исландии простой народ ещё не лишился невинности: он был наивен, весело трудился и был доволен своими условиями, а на работодателей взирал как на благодетелей, а не как на классовых врагов.

И ему ох как хотелось посмотреть этот фильм про «Отверженных», про жизнь французского простонародья в прошлом веке. А дома можно и свечку зажечь, и уютно посидеть в старой, доэлектрической эпохе. В кабаках, на причалах и в магазинах не утихали споры — а пуще всего в газете, и горожане разбились на два лагеря: обывателей, жаждущих света, и богему, алчущую фильма.

Гест и Анна скорее находились в первом лагере, а хозяйка Малла непременно хотела кино. «Одно дело — лампочка у нас дома, а другое — все огни Парижа» — такое у неё было мнение. Итог голосования подвёл черту в этом споре, хотя многие и не стали голосовать: триста восемьдесят два человека были за кино, двадцать три — против.

Обитатели Эйрикова дома устроили себе праздник и четыре дня подряд ходили в кино, всегда за счёт Маульфрид, у которой в ящике комода ещё оставались селёдочные сбережения. Малла, Гест, Анна и Ольгейр вместе протискивались на свои места в зале и смотрели, как движутся гигантские фотографии в темноте, густой, как в коридоре Прибрежного, а малыш Нонни либо спал у матери на руках, либо смотрел какой-то свой фильм. Движения у французов были удивительно быстрые, жизнь в этой стране,очевидно, была очень суетливая — совсем не то, что Гест видел с корабля в Бретани. Но зритель, сидящий позади них, объяснил, что роман, по которому сняли этот фильм, такой длинный, что если бы актёры не поторапливались, то кинопоказ затянулся бы на целых десять часов вместо четырёх.