В девяносто восьмом, «неблагополучном», как говорил отец, Сима наконец получила место в поликлинике райцентра, ближайшего к Волово города. Хотя ближайшего — это с большой натяжкой. «Добираться, если вам в усадьбу, придётся на электричке, от Фабричной до Волово двадцать минут, да ещё час идти пешком, через лес», — так главврач объяснял Симе по телефону. Пугая, но и гордясь: вот мы в каких условиях существуем! Но в конце разговора всё-таки предложил занять служебную квартиру в соседнем с поликлиникой доме.

— С ума сошла, ты же никогда в деревне не бывала, — отец уже тряс записную книжку: поднять старые связи, переиграть, перевести дочь в исследовательский центр.

— Ты говорил, больные все одинаковые: хоть богатые, хоть бедные.

— Мало ли что я говорил. Антисанитария, невежество, ханжество, чертовщина, — отец не сдавался. — Воду на всё лето отключают горячую!

Мать поверх вещей сунула ей с собой шоколадок. Спросила: а где тот студент, который в ларьке работал возле института? Ну, он ещё те громадные плитки откладывал, никому не продавал. Сима пожала плечами: не до парней пока.

Мать нарисовала план деревенского кладбища, где все Шалашовы похоронены, записала адрес тётки Зины, если ещё живая. Телефона у той сроду не было. Квартира от поликлиники, однушка, была вполне ничего; только жаль, что от леса далековато. Лекарства в те годы дорожали, исчезали из аптек или доставались по блату и только за у. е. Даже на простые успокоительные денег ни у кого не было. Запись пациентов, городских и деревенских, была нескончаемая; в обед Сима успевала только чайку перехватить с булкой. А дома спасал омлет. Яйца и козье молоко приносили деревенские бабульки, звавшие её «нашей Симочкой». Она наводила им бадяги, настаивала на спирту пустырник и валериану, сушила-фасовала по бумажным кулькам травяные сборы от кашля. Сама удивлялась, насколько легко у неё получается. Одна женщина сказала, принимая кулёк: «Прям рисуете этими травами, даже жалко теперь кипятком заливать».

Плохо, что тётка Зина до её приезда не дожила — может, и помогла бы каким отваром ей внучатая племянница. А та бы ей кладбище старое указала точнее: план, начерченный матерью, привёл на опушку леса с обломками столбов, вовсе на кресты не похожих.

Ночами Сима маялась: виделся ей почернелый домик у самого леса. За первые же выходные всё Волово обошла. Но избушки нигде не было. С годами тот сон являлся всё реже.

Однажды к ней на приём явился мужчина. В очереди его окликали Олегычем. В карточке записано — работает в лесничестве. Хмурый, молчаливый. Приехал из Волово больничный закрыть: два дня назад отравился, лежал пластом, не мог раньше, теперь ему на смену ещё два часа добираться — подпишите уж по-быстрому. Сима привыкла, что деревенские не сильно медицинские порядки уважают: мол, сидите в кабинетах, а у нас, помимо работы, огород, куры, козы… Когда этот лесник уходил, Симе показались такими знакомыми его ладони: болтаются вдоль тела, из манжет рубахи выглядывают пустые, неприкаянные без… тех плиток шоколада.

— Вы меня не помните?

— Нет. — И не остановился даже.

— А шоколадки, которые в окошко не пролезали?

Иван — из карточки Сима наконец-то узнала, как его зовут, раньше она ему всё придумывала редкие имена вроде Альберта или Родиона — обернулся. Во взгляде — ничего. Кольцо на пальце, рубаха свежая. В медкарте: женат. Отчего же он одинокий такой?

— Вам было жалко ломать, — напомнила Сима.

— Да.

Узнал. Говорили Симе, это всё её «фирменная» чёлка.

Потом ещё раз заходил. Её не было, оставил шоколадку. Не огромную, как тогда, зато с цельными орехами. Сима вспомнила, как они вместе, на морозе, щупали сквозь обёртки те пузыри фундучин и ковыряли ненавистный изюм.

Два года спустя Сима снова его увидела. На опушке остановилась нарвать шибанутой первым морозом калины: ягода становилась не такая горькая, а давление сбивала лучше «Энапа». Пациенты ходили к ней и на квартиру «за консультацией». Сборам, составленным врачом, доверяли больше, чем гербалайфу из каталогов. Симе становилось всё интереснее лечить не по протоколам, которые до того унифицированы, что облегчат лишь заболевание в идеальной форме; а у живого человека — и сопровождающие, и побочки… Букет, одним словом.

От сентябрьской стужи трава в тот день поседела, притихла. С поздних колокольчиков опали лепестки. Сима, задумавшись, новой просекой вышла к какому-то дому на отшибе. За его забором, на задах, темнела ещё одна заброшенная постройка, вроде бани, а кругом лес густел. Та баня была до того знакома и нужна ей, что Симу потянуло войти. Постучала у калитки, покричала — никто не открыл.

Решила наведаться другим разом и отправилась к станции. Плетёнка с калиной всё тяжелела и тяжелела в руке. Тропка совсем заросла бурьяном и крапивой. Сима остановилась развязать платок, как вдруг Иван налетел на неё сзади, сбил корзину и, буркнув извинения, помчался вперёд. А из-под ботинок его удирала мышь с колоском в зубах. Сима, сбросив платок, побежала следом за Иваном. Плетёнка так и осталась опрокинутой…

Она сама не поняла, как успела «замешкать» состав и выдернуть мужчину на площадку у путей. Потом довела его до того самого дома на отшибе — когда указал путь, сил удивляться совпадению не нашлось, — уложила в постель и по его просьбе осталась. Дождалась, пока уснёт, и отправилась в ту избушку на краю участка. За поздней малиной с синими листьями и чёрными в потёмках ягодами нащупала стену и дверь, присохшую, но не запертую.

Оказавшись в избушке впервые, Сима едва успокоила сердце; пригляделась — и отпрянула: на лавке вроде собака лежит. А нет, свёрнутая шкура. Да и изба внутри просторнее, чем снаружи. Полноценный домик, а не «баня-бытовка, времени нет разобрать», как пробормотал Иван, отключаясь.

Встряхнула шкуру, расстелила на столе. В неверном свете мех морозно заблестел, на ощупь — тёплый, знакомый. Кое-где пушился, а на сгибах, наоборот, заплешивел. Пестрел. С левого края у шкуры вырезан квадрат. Аккурат с лоскуток, подаренный в больнице той старухой. Сима даже пожалела, что не носит его с собой, — но и без того знала: от этой шкуры отстригли. Вдруг стало зябко, за окном в лесной чаще кто-то тявкнул и заскулил. Сима присела на лавку, притянула к себе шкуру, укрыла колени: секунду передохнуть, согреться — и пойти от греха подальше. Странное всё же место…

Но вдруг отяжелела. Прилегла, натянула шкуру на голову, будто одеяло.

В избе сразу посветлело, словно утром. Сима заворочалась на лавке, тело стало неподатливым, твёрдым. Чужим. Да и мыслями она то бродила по болотам, где сроду не бывала, то взбиралась на крышу избушки, от которой так и тянуло отодрать доску.

Сима поднатужилась встать — и старуха, та самая, из больницы, прошамкала:

— Милая, уж ты пришла? Ты мне картохи свари.

Всё было зыбким и обрывочным, потрёпанным и разорённым, как в кошмаре. Та изба стала жилой, даже печь ещё не остыла.

Сима беседовала сама с собой, притом обитала — внутри старухи. И будто уже Симины челюсти перемешивали горячее зернистое пюре.

Поев, Сима почувствовала: надо прочь из избы. В Петербург! Срочно! Напряглась, пошевелила одеревенелыми руками-ногами и повела старухино тело к двери.

Станция «Волово» — маленькая, дощатая, будто десять лет не обихоженная, а уж поезд старинный пустили — просто смех. Симе пришлось затаскивать себя-старуху в тамбур и так мчать все три часа к Петербургу. Старуха всё спрашивала у прохожих про какую-то галерею «Сосновка». А. Сима с трудом узнавала родной город. Крыло Русского музея, где работала мама, корпус Бенуа, ещё не был построен. Старый дом напротив Никольского морского собора на улице Глинки почему-то хотели снести.

В воздухе стояла тревога; люди прятали глаза, их лица были измождёнными, бледными, благообразными. Сейчас таких не встретишь. Они наплывали на Симу, исчезали. В особняке с масками по фасаду — той самой «Сосновке»? — полный раздрай. Хозяин собирается бежать в Париж. Картины, которые он пакует, скручивая холсты в тубусы, Симе знакомы. «Ужин» Бакста, гончаровская изломанная «Фабрика», «Верка» Малявина, «Осмеянный поцелуй» Сомова, счастливая «Осень» Ларионова. Коричнево-огненный, до тоски одинокий лес. Должно быть, тот самый Татлин из Третьяковки. «Синяя свинья», о которой сокрушались «ленинградки», — вот же она, совсем небольшое полотно. Симу потянуло схватить «Свинью», спрятать, не отдать в Париж. Но старуха заупрямилась, попятилась, отправилась на кухню… Потом была стрельба. Дамочка с револьвером чересчур развязно себя вела в особняке, будто своя и бывала здесь раньше, а детина, перепоясанный кобурой, во всём её слушался.

Симе становилось уже очень душно под шкурой, хотелось сбросить её, вернуться в баню, дойти проведать Ивана и уехать к себе в городскую квартиру, подальше отсюда. Попыталась шкуру откинуть, но та в ответ ещё крепче приросла.

Когда грабители ушли, старуха, обойдя труп хозяина и лужицу крови на паркете, принялась засовывать в два мешка тубусы с холстами и картоны. Сима дала ей завершить начатое, а потом, едва старуха ослабила волю, направила её на первый этаж, к выходу. Дедку, баюкавшему руку, вправила вывих резким движением, как учили. Удивилась, что всё помнит из курса, хотя самой вправлять ни разу не приходилось. Он что-то сказал, Сима не расслышала.

А старуха уже тащилась обратно к вокзалу. Сколько ни противилась Сима, заворачивая мёрзлое тело в Русский музей, передать холсты, — та не свернула.

В Волово старухины ноги вдруг понесли Симу в усадьбу. Там, пихнув входную дверь, старуха прошла налево до упора в комнату, где не было ни одного угла, с разбитым, прямо раздавленным роялем посредине. Направилась к книжному стеллажу, потянула один корешок; полки разъехались в стороны. Из пустого пространства дохнуло стылым питерским камнем. Поставила оба мешка на шахматную плитку открывшегося тёмного зала, попятилась. Полки снова сошлись.

Сима знала, что эти картины должны быть не здесь. Но как они в Русский музей попадут, да ещё в корпус Бенуа, в это время недостроенный?

Шкура вдруг вздохнула, будто живая. Освобождала. От рук отодралась неохотно, кусаче, будто советский пластырь.

В избе мрачно, как было. Даже ещё темнее. Разве что за окном вызвездило.

Сима, сбросив с себя волчий мех, решила, что просто закемарила: день суматошный, вот и приснилось что-то из детства придуманное. Ну, Ивана из-под колёс электрички — чудом успела выхватить: оказалась рядом, собралась, бросилась. Писали же: мать в состоянии стресса может и автомобиль поднять, если он вот-вот ребёнка задавит.

Ребёнка… А Иван — просто знакомый? Так ли?

Что-то зашевелилось на крыше. Сначала заскребло, а потом забарабанило.

Сима выглянула на улицу. Обошла избу, цепляясь юбкой за нежгучую, битую морозом крапиву. Со стороны леса у стены дома валялась старая лестница. Сима её приставила, влезла к кровле. Там — ни души: Большая Медведица да бессонница. Но вдруг одна доска приподнялась и опустилась. Потом ещё раз. И ещё. Сима уцепилась за неё, дёрнула. Лестница качнулась, но устояла. Ничего не соображая, Сима рванула что есть мочи. Ладони занозило… Плевать! Оторвала доску. Швырнула в крапиву.

Симу охватила лёгкость, словно на качелях летишь ясным днём, счастливым, лимонно-ларионовским. Из избы мерцающим облачком выпорхнул дух Шалашовой-старухи, ведьмы, наконец передавшей праправнучке руки и силы.