Издательство: Ad Marginem

1

Лиссабон

Посреди площади в Лиссабоне растёт дерево — лузитанский (то есть португальский) кипарис. Его ветви, вместо того чтобы тянуться к небу, были приучены расти в стороны, горизонтально, и образовали гигантский непроглядный низкий зонтик диаметром двадцать метров. Под ним легко могла бы укрыться сотня человек. Ветви держатся на металлических подпорках, расположенных вокруг витого массивного ствола; дереву не менее двухсот лет. Рядом стоит официальная доска со стихотворением для прохожих.

Я остановился в попытке разобрать пару строк:

…я — рукоять твоей мотыги, врата дома твоего, я древо колыбели, древо гроба твоего…

В другом месте площади куры клюют червей на нестриженом газоне. За несколькими столами мужчины играют в суэку, каждый выбирает и кладет на стол свою карту с выражением мудрости и в то же время смирения. Выигрыш здесь — тихое удовольствие.

Конец мая, стоит жара — около 28°C. Через пару недель Африка, которая начинается, в каком-то смысле, на том берегу Тежу, станет заявлять о своем далёком, но ощутимом присутствии. Пожилая женщина с зонтиком неподвижно сидит на скамейке в парке. Такая неподвижность привлекает к себе внимание. Сидя на этой скамейке она явно желает быть замеченной. Мужчина с дипломатом пересекает площадь с видом, будто направляется на свою ежедневную встречу. Затем женщина с собачкой на руках — обе печального вида — проходит в сторону Авенида да Либердаде. Пожилая женщина на скамейке упорствует в своей демонстративной неподвижности. Кому она её демонстрирует?

Пока я задавался этим вопросом, она внезапно поднялась, повернулась и, опираясь на свой зонт, как на трость, направилась в мою сторону.

Я узнал её походку задолго до того, как смог рассмотреть её лицо. Это походка человека, который ждёт, когда доберется до места и снова сядет. Это была моя мама.

Иногда во сне мне приходится звонить в родительскую квартиру, чтобы сообщить им или попросить их передать кому-то ещё, что я, должно быть, опоздаю, поскольку пропустил свою пересадку. Мне нужно предупредить их, что я оказался не там, где должен был. Детали каждый раз меняются, но суть сообщения остаётся. Неизменно каждый раз и то, что у меня нет c собой телефонной книжки, и, хотя я силюсь вспомнить их номер, даже пробую несколько вариантов, я никак не могу подобрать правильные цифры. Это верно и в моей реальной жизни, где я не помню номер телефона квартиры, в которой мои родители прожили двадцать лет и который я когда-то не задумываясь набирал по памяти. Во сне я, однако, забываю, что они мертвы. Мой отец умер двадцать пять лет назад, а мать — через десять лет после него.

На площади она взяла меня под руку, и во взаимном согласии мы пересекли улицу, направившись к вершине лестницы Маэ д’Агуа.

Есть одна вещь, которую не стоит забывать, Джон, — ты забываешь слишком много. Стоит помнить, что мёртвые не остаются там, где похоронены.

Заговорив, она не смотрит на меня. Она сосредоточенно смотрит на землю в нескольких метрах впереди нас. Она боится споткнуться.

Я не говорю о рае. Рай — это, конечно, прекрасно, но я говорю кое о чём ином!

Она замолчала и сглотнула, как будто нужное слово было хрящеватым и его следовало получше прожевать, прежде чем глотать. Затем она продолжила:

Мёртвые после своей смерти могут выбирать, где хотят поселиться на земле, при условии, что решат здесь остаться.

Ты хочешь сказать, что они могут вернуться туда, где были счастливы при жизни? К этому моменту мы дошли до вершины лестницы, и она левой рукой взялась за перила. Ты думаешь, что знаешь на всё ответы, — как всегда. Тебе следовало побольше слушать отца.

Он знал ответы на многие вопросы. Теперь я это вижу.

Мы спустились на три ступени.

Твой любимый отец был человеком, полным сомнений, поэтому мне приходилось всё время стоять у него за спиной.

Чтобы массировать его зажатую спину?

И это тоже, да.

Ещё четыре ступени. Она сняла руку с перил.

Как мёртвые выбирают, где хотят остаться?

Она молчит, вместо ответа чуть приподнимает юбку и садится на следующую ступень.

Я выбрала Лиссабон! Говорит она, как будто это нечто совершенно очевидное.

Разве ты была здесь… — я колеблюсь, не желая проводить слишком грубое разграничение, — прежде?

Она снова игнорирует мой вопрос. Если ты хочешь узнать что-то, чего я тебе не рассказывала или что ты позабыл, — сейчас самое место и время спросить об этом.

Ты мне так мало рассказывала, я лишь наблюдал.

Каждый может говорить! Говорить, говорить! Я делала кое-что другое. Она демонстративно смотрит вдаль, в направлении Африки на другой стороне Тежу. Нет, прежде я здесь не была. Я делала кое-что другое, я тебе показывала.

Отец здесь?

Она покачала головой.

А где он?

Не знаю и не стану его спрашивать. Мне бы хотелось думать, что он в Риме.

Из-за Святого Престола?

Она впервые посмотрела на меня, в её глазах мелькнула искорка шутливого торжества.

Нет, конечно, — из-за скатертей!

Я беру её под руку. Она нежно освобождает свою руку, но держит мою и прижимает обе наши ладони к камню ступени.

Давно ты в Лиссабоне?

Разве ты не помнишь, как я тебя предупреждала, что будет именно так? Я говорила, что будет точно так. За пределами дней или месяцев, или сотен лет, за пределами времени.

Она вновь устремляет взгляд в сторону Африки.

Так время не имеет значения, только место? Сказал я, чтобы подразнить её. Прежде я любил дразнить её, и она мне подыгрывала, это напоминало нам обоим о минувших печалях.

В детстве её уверенность приводила меня в ярость (с самим предметом спора это было никак не связано). Эта уверенность являла — по крайней мере моим глазам, — насколько за всей этой бравадой она была уязвима и нерешительна, тогда как я хотел, чтобы она была непобедима. В результате я противился всему, в чём она была так уверена, чтобы только мы могли найти нечто другое, что смогли бы подвергнуть сомнению с позиции общей уверенности. Однако в реальности мои контратаки делали её лишь более хрупкой, чем обычно, и нас обоих затягивало, беспомощных, в вихрь мук и стенаний, и мы молча взывали к ангелу, чтобы тот пришел и спас нас. Но ангел ни разу не пришел.