Музыка, пожирающая человека. Как Блок упивался крахом цивилизации

«Крушение гуманизма» по Блоку — это неизбежный энтропийный процесс любой цивилизации или специфическая катастрофа именно европейского сознания?

Боюсь, это покажется «политически некорректным», но для Блока «европейская цивилизация» и «цивилизация» были синонимами. Вряд ли он задумывался о судьбе древних цивилизаций, как Валерий Брюсов и Вячеслав Иванов. «Летящий в бездну Рим» для него неразрывно связан с современной европейской цивилизацией как этап в её развитии.

В современности он видел «две враждебные расы» — «монголы и Европа»: вспомним «Скифов». «Монголы» — Азия в широком смысле, то, что не Европа. Это понимание идёт от Владимира Соловьёва, от стихотворения «Панмонголизм» (1894), из которого Блок взял эпиграф к «Скифам», от «Краткой повести об антихристе», включённой в «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» (1899—1900). Она оказала влияние на Блока, но ещё большее на Брюсова и Андрея Белого.

Если Блок и считал «монголов» цивилизацией, то открыто враждебной Европе. А русские — «скифы»? Это важный момент отделения русской цивилизации, которую он по обстоятельствам момента называет «скифами» (в то время он сблизился с одноимённой литературной и политической группой, связанной с партией левых эсеров), от Европы. Разделял он их потому, что в Европе царствует выродившийся мещанский лжегуманизм, о крушении которого Блок говорит в «Крушении гуманизма».

У него с терминами порой случается путаница…

Да, он мог одним и тем же словом называть разные вещи, иногда объясняя это, а иногда не объясняя. Например, называя Катилину «римским большевиком», он специально отметил, что имеет в виду «стихию большевизма, а не фракцию социал-демократической партии». У Блока, особенно в поздней прозе, о которой мы говорим, многое дано в становлении, а не в устоявшихся формах.

Блок говорил, что гуманизм гибнет, потому что люди перестали «слышать музыку», но сама эта музыка, если верить ему, воплощается в «варварских» массах, разрушающих гуманистическую культуру. Как понимать этот парадокс?

По Блоку, западная, европейская цивилизация вырождается, потому что люди перестали «слышать музыку». Что это значит? Если коротко: в них умирает или умерло героическое, творческое, художническое начало, потеряна связь с ходом истории, с глубинными историческими процессами, которые идут, не прекращаясь, вне зависимости от воли конкретных людей.

Массы же музыку чувствуют «нутром», но, как правило, пока не понимают. Это и есть «стихия», которой Блок захвачен — в отличие, например, от Брюсова в то же самое время. Это его состояние в 1918 году, когда написаны «Двенадцать», «Скифы», «Сограждане» и, конечно, «Катилина». В 1919 году, когда написаны «Крушение гуманизма» и «О романтизме», ситуация изменилась. Блок усомнился в том, что большевики — действительно «стихия». Он увидел в них обычных узурпаторов власти, назвав Ленина в записной книжке «рабовладельцем». Да и отношение к «культуре» как наследию прошлого у него стало помягче, чем зимой-весной 1918 года.

«Дух музыки» у Блока — созидательная или разрушительная сила? Что это вообще такое?

«Дух музыки» пришёл к Блоку из Ницше. В декабре 1906 года, уже будучи полностью сложившимся художником, он законспектировал «Происхождение трагедии» в записной книжке, закончив словами: «Не могу выписать — длинно. Да всё равно всё пришлось бы выписывать — такое откровение эта книга». Даже в советских изданиях, когда Ницше был под запретом, это печаталось — ввиду исключительной важности для Блока. Лучше, чем Ницше, «дух музыки» никто не определил. Он может быть и разрушительным, и созидательным. С одной стороны, это огонь, в котором сгорает старое, отжившее, ненужное. С другой стороны, из него может родиться что-то новое. Родится ли? Чёткого ответа у Блока нет, но возможность и надежда на это — есть.

Концепция Блока сводится к полному переходу от этики к чистой эстетике, где ценность человеческой жизни обнуляется перед лицом «музыки истории»?

Это слишком категорично сказано. Я так не считаю. Хотя именно в этом обвинял Блока в конце 1960-х годов Анатолий Якобсон в книге «Конец трагедии». Это обжигающе искренняя книга, искренняя и откровенная в неприятии философии Блока. Такой «Анти-Блок», как у Энгельса был «Анти-Дюринг». Я не думаю, что Блок прямо противопоставлял этику эстетике с явным предпочтением второй. Он видел их взаимосвязь. Но и примат этики над эстетикой — характерная черта разных изводов либерального лжегуманизма, крушение которого он приветствовал, — ему был противен. Думаю, именно это привело его в модернистские, символистские издания.

Профессорскому сыну и внуку, начавшему писать стихи, полагалось печататься в «либеральных» и «прогрессивных» толстых журналах. Вспомним замечательный эпизод из его автобиографии. «Как-то в дождливый осенний день (если не ошибаюсь, 1900 года) отправился я со стихами к старинному знакомому нашей семьи, Виктору Петровичу Острогорскому, теперь покойному. Он редактировал тогда „Мир божий“. Не говоря, кто меня к нему направил, я с волнением дал ему два маленьких стихотворения, внушённые Сирином, Алконостом и Гамаюном В. Васнецова. Пробежав стихи, он сказал: „Как вам не стыдно, молодой человек, заниматься этим, когда в университете бог знает что творится!“ — и выпроводил меня со свирепым добродушием… После этого случая я долго никуда не совался».

Участие в эклектичном студенческом сборнике было почти случайным. Подлинных единомышленников он нашёл среди московских символистов, у Брюсова в «Северных цветах». Там эстетика демонстративно доминировала над этикой. Но это лишь начало пути, в совершенно иных исторических условиях, чем те, в которых писались «Катилина» и «Крушение гуманизма».

Можно ли рассматривать «крушение гуманизма» как эпитафию не только эпохе, но и самому «лирическому герою»? Если «Я» — это гуманистический конструкт, то кто является субъектом в новом мире Блока?

Ни в коем случае. Романтический идеал позднего Блока — это апология «Я», но не как гражданина-избирателя-налогоплательщика европейской псевдодемократии, а как «человека-артиста», героя, творца и деятеля, которым движет «безумная прихоть певца» (слова Фета, которые Блок цитировал). Его романтический герой и есть «Я», а не «мы». Причём неважно, сколько этих «мы»: «двенадцать» или «сто пятьдесят миллионов».

В финале «Двенадцати» впереди красногвардейцев идёт Христос. Как правильно интерпретировать этот образ?

Блок, по-моему, сам не знал «правильный» ответ. А нам-то уж куда. Да и есть ли этот единственный «правильный» ответ? Дзэнский монах сказал бы вам, что нет единственного правильного ответа — к чему вы пришли, то и правильно, во всяком случае для вас. Вот Зинаида Гиппиус прислала Блоку стишок, который начинался так: «Впереди двенадцати не шёл Христос — так сказали мне сами хамы…». Блок ответил: «Вы жизнь по-прежнему нисколько не знаете…»

Какова роль интеллектуала в эпоху крушения гуманизма? Должен ли он защищать цитадель культуры — или обязан следовать за музыкой революции и хаоса?

«Каждый выбирает для себя». Брюсов, например, защищал культуру — как бы вместе с большевиками, но и от большевиков в том числе. Он сделал свой выбор ещё в годы первой революционной смуты — вспомните его стихотворение «Грядущие гунны». Антикультурные силы ещё до большевистского переворота грозились не только «сбросить Пушкина с парохода современности», но «во имя нашего завтра сожечь Рафаэля» (это пролетарский поэт Владимир Кириллов в стихотворении 1917 года, которое ожидаемо называется «Мы») и «не Корнеля с каким-то Расином», а даже отца родного «обольём керосином и в улицы пустим — для иллюминаций» (это Маяковский). Как бы Блок ни агитировал «работать с большевиками», но не призывал никого сжигать или обливать керосином даже ради «музыки революции».

Почему разрушение старых ценностей казалось Блоку более честным и «музыкальным», чем их сохранение?

Вопрос в том, каких ценностей? Старых, отживших — сами поставьте нужные фамилии и названия — да. Но не вечных! Вечные ценности для него — Гёте, Шиллер, Пушкин, Лермонтов, Вагнер, Ницше… Список можно продолжить. Их он никому не собирался отдавать, тем более, на поругание.

Резюмируем: Блок всё-таки жаждал очистительного пожара — или с болью констатировал неизбежную гибель всего, что ему было дорого?

И то, и другое, как это ни парадоксально. В мире, не только в России, накопилось слишком много того, что, согласно Блоку, заслуживало очистительного огня. Ради этого он был готов стерпеть даже разграбление и сожжение любимого Шахматова, но не мерзость запустения, воцарившуюся после — и в результате! — большевистского переворота, которую он часто отмечал в послереволюционных записных книжках. Надо повторить: он никогда не был сторонником «обливания керосином» с последующей «иллюминацией».

Перед смертью Блок перестал писать стихи и говорил, что «все звуки замолкли». Если бы он дожил до 1930-х, времени парадов и строек, увидел бы он в этом ту «музыку», о которой мечтал в 1919-м?

Решительно нет. Во-первых, я никак не могу представить себе Блока пережившим 1921-й год — то есть его судьбу аналогичной судьбе Андрея Белого, который честно пытался стать советским писателем, оставаясь при этом самим собой, «натягивать сову на глобус». Во-вторых, советские парады Блок мог видеть, начиная с похорон «героев и жертв революции» в 1917 году, празднования первой годовщины переворота в 1918 году. Здесь прежде всего эстетическая несовместимость. Идеал Блока — «Разбойники» и «Дон Карлос», а не «Мистерия-буфф».

Наблюдаем ли мы сегодня очередную волну крушения гуманизма в виде цифровой цивилизации и постгуманизма? Или всё уже давно рухнуло?

«Цивилизация» и «культура» — это не только системы и структуры, но и конкретные люди, как мы с вами. Мы можем сохранить для себя и для других то, что отвергнуто господствующими «трендами». В этом опыт Брюсова, возможно, будет полезнее, чем опыт Блока. Но лучше вспомнить слова святителя Филарета Московского: «Если век стремится в бездну, лучше отстать от него».