Издательство: «Лайвбук»

Дом Марии выглядел очень симпатичным. Во всяком случае, намного симпатичнее, чем мой. Я не знала, где мы находимся, а спрашивать не хотелось. Эсекиель и его тетя смотрели на меня, словно ожидая каких-то слов, а я, не зная, что сказать, высунулась в окошко и обозревала окрестности, землю.

Тетя Эсекиеля рассказала, что ее дочка любила пить мате на воздухе и попутно читать конспекты из своей школы медсестер. Она чуть не расплакалась. Я велела Эсекиелю оставаться с тетей и вышла из дома. Дверь была открыта, нужно было лишь толкнуть раму с москитной сеткой — она показалась мне невероятно тяжелой.

Двор оказался меньше моего, но был очень ухоженным. Подстриженная трава, ни единого сорняка, маленькие растения в горшках и вазонах, едва доходивших мне до колен. Я повернулась к дому в поисках чего-то, чего сама не понимала.

Москитная сетка открылась, а потом опять закрылась. И тут же я увидела, как подходят Эсекиель с его тетей. — Пойдем, покажу кое-что, — сказала тетя. И потом добавила: — Вот здесь. Здесь любила сидеть моя дочка, когда пила мате и готовилась к занятиям.

Она указала на участок земли, похожий на остальной двор, только здесь лежало срубленное дерево, и трава вокруг была чуть длиннее. Я пошевелила ствол, и из-под него бодро выползла пара мокриц и сороконожка. Ствол перевернулся мокрой стороной вверх, на солнышко. С этого бока на дереве тоже обнаружились живые букашки, но они застыли неподвижно, будто ошалев от неожиданно яркого света.

А под стволом, свободная от травы, лежала земля.

Я попросила хозяев оставить меня одну и подождала, когда они уйдут. Никогда в жизни больше не позволю никому смотреть, как я ем землю. Я не двинулась с места, пока не услышала, как хлопнула москитная сетка. Теперь я могла спокойно снять кроссовки, усесться, провести рукой по земле, снова почувствовать ее ногами. На какой-то миг опять объединиться с ней. Глаза я не закрывала, но стала представлять себе фотографию Марии, показанную Эсекиелем. Красивая была девушка, черноволосая. И улыбка чудесная.

Я подумала о ее пациентах — наверняка они радовались, что до них дотрагивается такая красавица!

Сперва земля всегда холодная, но в руке и потом во рту согревается. Я взяла немного и поднесла к губам. Проглотила. Прикрыла глаза, ощущая, как земля теплеет и начинает жечь изнутри, и съела еще немного. Земля была ядом, необходимым для контакта с телом Марии, а я обязательно должна до него добраться.

Я улеглась на траву, не открывая глаз. Уже давно я знала, что из этого мрака рождаются образы. Мне хотелось увидеть их и забыть обо всем остальном, даже о том, что болит живот. Сначала была пустота, потом вспыхнул огонек — я смотрела на него так пристально, что он превратился в пару блестящих черных глаз. И мало-помалу, словно сотканное ночью, передо мной проявилось лицо Марии, ее плечи и волосы, выплывшие из сгустившейся тьмы — самой глубокой, какую мне доводилось видеть.

Только земля не окутывала ее тело. Это мне понравилось. Одетая в светлое платье, она казалась совсем юной. Она где-то лежала. И была жива.

Но что-то там напоминало тюрьму. Свет не проникал в то место, где находилась Мария. Она дышала, но со страхом. Ничто в ней не улыбалось. Платье, начинавшееся на плечах, ниже терялось в ворохе одеял, которые, казалось, силой удерживают ее на месте.

Мария смотрела прямо на меня. Ее лицо взывало о жалости. А в черных глазах плескалась боль.

Смотря на нее, я вспомнила, что у меня болит живот, но мне не хотелось возвращаться к реальности. Я старалась оставаться там и разглядеть ее четче, чтобы понять, где она находится, но вокруг все было затянуто пеленой мрака. На стене в глубине помещения, сразу за кроватью, на которой лежала и смотрела на меня Мария, виднелась надпись, которую мне никак не удавалось прочесть. Могла ли я читать? В снах — никогда. Буквы казались странными и не стояли на месте. Если у меня получалось расшифровать одно слово, следующее за ним моментально менялось. Было практически невозможно прочитать что-либо во сне.

Удар о ее тело, лоб в лоб, огорчил и рассердил меня. Я была не в состоянии шевельнуться, увидеть откуда-то из-за пределов этой комнаты то место, где она лежит с широко открытыми глазами; в них стоял такой ужас, что я согнулась от муки, словно меня били ногами. Вернулась боль, мое тело снова оказалось там, где не должно было находиться. Я не могла оставаться, мне не хватало воздуха. Я стояла так близко к Марии, что от этого не было никакого толку.

А вот теперь да, теперь я хотела уйти, но снова ударилась о нее. Нужно было отдалиться, посмотреть на нее, почувствовать. Но я знала, что она жива, и от этого боль уже не казалась такой мучительной. Собрав все силы, я рванулась прочь, перестала смотреть ей в глаза и одновременно начала пятиться к стене с надписью — на этот раз я даже не стала пытаться прочитать ее. Я представила, будто фотографирую буквы на телефон, и перед глазами встали слова: «неси свой крест». В этот момент дверь начала открываться. Меня охватил леденящий ужас. Это было последним, что я видела.

Я распахнула глаза. Вынырнула из своего видения, задыхаясь, словно сама тоже провела много дней в заточении.

Как могла, я встала и отряхнулась. Ужасно хотелось пить. В горле пересохло, во рту тоже. Меня подташнивало, голова кружилась. От лютой жажды я ничего не соображала. — Воды, — прохрипела я, когда увидела приближающегося Эсекиеля. Тетя стояла у него за спиной. — Воды, — снова попросила я и добавила, с трудом шевеля полумертвыми от жажды губами: — Мария жива.

Меня отвели в ванную. Закрыв за собой дверь, я начала пить с такой неутолимой жадностью, как прежде на школьных переменах: тогда за нами присматривала сеньорита Анна, и нам казалось, будто вкуснее воды из крана нет ничего на свете.

Потом я посмотрелась в зеркало и обнаружила то, о чем уже догадывалась: «Я выгляжу совсем как она, — сказала я себе. — Я знаю ее имя и знаю, что она жива. Я хочу найти ее. И я похожа на Марию. В губы, в волосы, в мою кожу впиталась земля, и впиталась она: ее глаза для меня — зияющая рана. Я не позволю ей, живой, навеки затеряться среди теней».