Писатель Жозе Эдуарду Агуалуза: «Россия для меня — литературная сверхдержава»

Каково это — получить премию за книгу, созданную много лет назад? 

Это стало большой неожиданностью. Россия для меня — литературная сверхдержава: все читали русскую классику, я сам подростком познакомился с этими по-настоящему великими произведениями. Поэтому в России должны быть ещё и очень хорошие читатели. А среди лауреатов «Ясной Поляны» столько авторов, которых я люблю, так что я счастлив и польщён. Конечно, Толстой — великий литературный отец. Но ещё очень важен для меня Варгас Льоса: я прочитал у него всё. И я очень люблю Памука.

В своей речи на премии вы упоминали не только Толстого и Чехова, но и Гоголя, чем удивили меня. Я привыкла, что чаще в этом ряду появляется Достоевский.

На самом деле, Гоголь — первый русский писатель, которого я прочитал. Моя мама преподавала литературу в школе, у нас дома была хорошая библиотека. Однажды она дала мне повесть «Нос». Когда ты ребёнок, некоторые книги словно открывают что-то внутри тебя. Этот особый гоголевский абсурд стал для меня откровением и навсегда оставил след. Он нравится мне гораздо больше магического реализма. Немного позже я прочитал Толстого. Мне стоит перечитать его, ведь прошло так много времени. А к Чехову, например, я иногда возвращаюсь. Ещё я люблю Набокова. Это автор, которого я читаю постоянно. «Ада, или Отрада» — для меня одна из лучших книг на свете, она очень многому меня научила как писателя… Есть и другие авторы: Габриэль Гарсиа Маркес, Хорхе Луис Борхес. Борхеса тоже очень занимал тот же абсурд, понимаете? Именно абсурд, а не магический реализм.

То есть гоголевский абсурд вам ближе магического реализма Маркеса?

Да. Но ещё до Маркеса был Жоржи Амаду — именно он отец магического реализма. Амаду использовал африканскую мифологию Бразилии. А Борхес — совсем другое явление. Это не просто магический реализм, в этом тоже есть нечто от абсурда. И мне кажется, хотя я не знаю наверняка, что это отчасти идёт и из русской литературы. Кстати, сейчас я читаю книгу Алексея Сальникова «Петровы в гриппе и вокруг него». Я только начал, но уже в восторге. 

Магический реализм пришёл из Африки в Латинскую Америку вместе с людьми, которых увезли туда в рабство. Наша действительность полна магии. Помню, мы с женой гуляли по пляжу и встретили рыбака. Жена говорит: «Мама рассказывала мне, что здесь, в море, водятся русалки». А он ответил: «Нет-нет, русалки? Вы что! Здесь их нет. Они чуть дальше, не в этой части…» И здесь так было всегда.

Вы говорите, что русская литература научила вас видеть двойственность человеческой природы. Но мне особенно бросилась в глаза цитата из одного из недавних интервью: «Истина меня не интересует. Истина — это концепт, который всё подчиняет себе».

Я вырос в Анголе во времена социализма: тогда существовала одна истина — государственная, партийная. А потом я понял, разговаривая с людьми, что существуют совершенно разные версии происходящего. И меня как писателя интересуют именно они. Во многих моих книгах у одной истории несколько версий, и каждый рассказывает её по-своему. Для меня самое интересное — дать голос разным людям.

В последнее время нам всё сложнее слышать разные голоса, как будто бы есть одна правда, одна версия. Как будто бы уходит сама возможность для дискуссии — мы и окружение выбираем по принципу комфорта и совпадения общих взглядов.

Думаю, это ещё и кальвинистская идея: вы либо хороший человек, либо плохой. Но люди так не устроены. Каждый человек — целая толпа, множество личностей, и писатель просто прислушивается к этим людям внутри себя. В традиционных африканских религиях нет зла как абсолютной сущности, нет фигуры дьявола. Божества отчасти плохие, отчасти хорошие — как в древнегреческой мифологии. В природе нет границ, мы сами их создаём. А кальвинистам нужно всё упорядочить: вы сюда, а вы туда. Так появился апартеид: семьи разделяли, люди просили изменить их расовую принадлежность. Полное безумие.

Читая вашу книгу, я много думала о современной Африке и проблемах этого континента. Для людей моего поколения, выросших в девяностые, очень часто жизненный успех означал эмиграцию в Европу или США. Вы жили в Бразилии, учились в Португалии, но вернулись сначала в Анголу, а затем в Мозамбик. Почему?

Из Анголы я уехал по политическим причинам, в то время ситуация была очень тяжёлой. В Португалии я изучал сельское хозяйство, а затем лесное дело. Потом начал писать для газет о тропических лесах, но вскоре перешёл на книги, долгое время работал критиком. Затем вернулся в Анголу и стал журналистом, в том числе освещал войну. Но, боюсь, хорошим журналистом я не был: мне нравилось писать о книгах, а о войне — не очень. И всё же этот опыт очень важен: я застенчивый человек, а журналистика научила меня разговаривать с людьми.

Как писателю, мне нравится быть там, где много человеческих историй. Я живу на крохотном острове, когда-то здесь находилась первая столица страны — очень древний город: арабское поселение существовало здесь задолго до прихода португальцев. Люди очень душевные и щедрые на истории. У меня маленькая дочь, ей восемь лет, она совершенно свободно гуляет где угодно. Море — в пятидесяти метрах от дома. Я чувствую себя свободным. А когда есть интернет, можно жить где угодно. 

Для писателя эмиграция — особый опыт. Что он дал вам?

Конечно, я не как Набоков, который не просто сменил страну, но и язык. Однако, начав писать по-английски, он мыслил структурой русского языка. Я язык не менял. Год прожил в Берлине, и было нелегко: очень холодно и очень темно. Одного из моих любимых писателей, Рышарда Капустинского, однажды спросили: «Что самое необычное вы увидели в Африке?» И он ответил: «Свет». 

Главного героя «Креольской нации», Фрадике Мендеша, придумали не вы — его создал писатель Эса де Кейрош в XIX веке. Почему вы вернули его в литературу?

Эса де Кейрош был для меня очень важен: я открыл его подростком и влюбился в его творчество. Мендеш — литературная мистификация, созданная им вместе с другими писателями: рассказы печатались в газетах, и люди верили, что герой существует. Однажды я читал «Переписку Фрадике Мендеша» и задумался: а что, если он приедет в Анголу? Одновременно у меня была другая, совершенно реальная история: о женщине, которая в XIX веке прибыла в Луанду рабыней, а позже стала одной из богатейших жительниц города, занимаясь работорговлей. Меня это заинтересовало: как рабыня сама превратилась в торговца людьми? И я соединил эти две идеи. 

В романе рабыня становится госпожой, а потом снова рабыней. Что вам особенно хотелось показать через историю Анны Олимпии?

Что реальность сложнее, многограннее, чем принято думать. Рабство в Анголе сильно отличалось от того, которое европейцы создали в Америке: в Африке человек мог стать рабом, но имел право жениться, иметь детей, оставался почти частью общества. А ещё, по меркам истории, всё это было совсем недавно. Читаешь ангольскую периодику XIX века: она очень похожа на современную. Но вдруг среди обычных заметок находишь крохотное объявление: «Продаётся молодая девушка». И это потрясает. Ведь это было вчера. Буквально вчера. Когда я пишу о прошлом, на самом деле я пишу о сегодняшнем дне.

Романтическая линия, история любви Фрадике и Анны Олимпии, невозможна без ароматов: из странствий он привозит ей флаконы с меланхоличным лондонским дождём, солёным дыханием шторма у Сальвадора, дождевой водой Альп. А чем для вас пахнет Ангола?

Мой родной город Уамбо расположен в горах. Он гораздо меньше Луанды. И когда я думаю о нём, то вспоминаю аромат первого в сезоне дождя. Он особенный ещё и потому, что напоминает мне детство.

Говорят, у вас есть ежедневный ритуал: работая над романом, вы читаете стихи. Это правда?

Я читаю поэзию, чтобы погрузиться внутрь себя, ведь она рождается из магии. Начинаю читать — и тут же хочется писать. Есть великий португальский поэт Фернанду Пессоа: его «Книга непокоя», поэзия в прозе, всегда со мной. Есть африканские поэты, которых я люблю, — например, Леопольд Сенгор.

Вы один из самых известных африканских писателей. Как вы к этому относитесь?

В Африке много писателей, в том числе нобелевские лауреаты, например Кутзее, я знаком с ним лично. А ещё мой лучший друг Миа Коуту, по-настоящему великий писатель. Мы обмениваемся фрагментами: когда я работаю над книгой, показываю ему, а он мне — свою. В нашем португалоязычном мире мало хороших редакторов, поэтому нужен человек, очень честный, даже беспощадный, который скажет: «Это никуда не годится, начинай заново». Так может сказать только близкий друг. Я интуитивный писатель: когда начинаю, почти ничего не знаю — ни о персонажах, ни об истории. Просто следую за героем.

Вы говорили, что иногда книга начинается со сна. Какие романы родились из снов?

Например, одна из самых читаемых моих книг на английском — The Book of Chameleons, «Книга хамелеонов»; в оригинале название «Продавец прошлого». Однажды в Берлине мне приснился человек с карточкой, где было написано: «Подарите своим детям лучшее прошлое». Ведь у богатых людей есть хорошее будущее, но не всегда хорошее прошлое. А для Анголы это подходящая идея: после независимости у нас был социалистический период, а потом все стали капиталистами. Но партия не изменилась — те же люди остаются у власти, и некоторым из них нужно объяснить, откуда взялось их богатство. Когда я опубликовал роман, ко мне стали обращаться люди. Помню одного генерала: он прочитал книгу, сказал «хорошая идея», а потом пришёл с просьбой придумать ему прошлое, написать его биографию.

Что вы поняли об этой жизни — как человек и как писатель?

Я большой оптимист, но люди сейчас гораздо меньше способны слушать друг друга — это одна из главных проблем нашего времени: они слушают только тех, кто думает так же. Для меня самое прекрасное в демократии — мысль о том, что моя собственная идея может быть не самой лучшей. Я каждый день читаю газеты, точка зрения которых не совпадает с моей, — очень полезное упражнение. А литература — лучшее средство: когда вы читаете книгу, на какое-то время должны стать другим человеком. Поэтому сегодня так важно читать — и поэтому есть люди, которые не хотят, чтобы мы читали.

Кто может изменить мир?

Мечтатели. 

Роман лауреата премии «Ясная Поляна — 2026» был напечатан в «Иностранной литературе» (№9, 2021); за перевод «Креольской нации» с португальского отдельно отмечена Варвара Махортова.