Прочь от распутства. «Книга тысячи и одной ночи»
«Восток — дело тонкое», со знанием дела говорил красноармеец Сухов в одном небезызвестном советском кинофильме. Легко довериться его фразе, ведь долгое время наше представление об этой стороне света ограничивалось европейской ориенталистикой, фрагментами перевода, даром что и перевод был не с языка оригинала. Говоря же о чудесах восточной мысли, пропущенных к нам через кабинеты схоластов, мы, как правило, вспоминаем два очень выразительных сочинения. Одно из них — «Камасутра» (कामसूत्र), древнеиндийское пособие по долгой и счастливой жизни, которое разложил по-английски не знавший санскрита Ричард Фрэнсис Бёртон, отчаянный авантюрист и полиглот. Переводил он, конечно, с чужих нравов на свои, и подстрочник ему любезно предоставили индийские друзья-учёные, но факт остаётся фактом: сексуальная революция началась не с мини-юбок и пластинок The Beatles, а с одного восточного любовного наставления.
Другим текстом, который Бёртон тоже пытался — не безуспешно — адаптировать для соотечественников, была и остаётся «Книга тысячи и одной ночи» (كِتَابُ أَلْفِ لَيْلَةٍ وَلَيْلَةٌ), крупнейший феномен средневековой арабской и персидской литературы с частично индийским происхождением. Сейчас мы знаем его по отдельным сказкам — «Синдбад-мореход», «Али-баба и сорок разбойников», «Алладин», — но в сути дело обстоит куда сложней. Эта словесная конструкция поражает всяческое смелое воображение: если совсем недавно мы услышали о романе-реке, романе-соборе, романе-музее и т. д., то были неправы, ведь более четырёхсот лет назад (следы теряются) на Востоке уже существовал настоящий роман-город, и пески времени не замели его сокрушительного величия.
Суровый Шахземан, что «царствовал в Самарканде персидском», живёт и не знает горя, пока не застаёт свою жену в постели «с чёрным рабом из числа рабов». Разъярённый увиденным, Шахземан тут же зарубает любовников и в мрачных чувствах отправляется к старшему брату, Шахрияру, что ждёт его с традиционным аристократическим визитом. Тот видит, что дела у Шахземана не в порядке, и пытается доискаться причины волнения, но тот упорно скрывает истину. Через некоторое время правда всё же всплывает наружу. Шахрияр, выслушав брата, решает, что хочет проверить и свою супругу, ради чего подстроил мнимую охоту. Возвратившись в дворец инкогнито, он застал уже целую оргию. Оставаться после такого прежним невозможно, и братья решают покинуть родные царства, «пока не увидим кого-нибудь, с кем случилось то же, что с нами!».
Не самая благолепная сюжетная завязка, согласитесь? Блуждая дни и ночи, братья останавливаются у ручья возле солёного моря, где их настигает Ифрит, жестокий, голодный и своенравный дух. Демон, короче, тот самый джинн, лишённый каких-либо привлекательных мультипликационных качеств. Ифрит не один, с ним пленённая в сундуке женская душа. Начинается катавасия: братья прячутся от ифрита, а ифрит засыпает. Сундучная дама вынуждает братьев подойти к ней, угрожая разбудить хозяина и тотчас же их умертвить. Для чего, спросите вы? Для совокупления. «Вонзите, да покрепче». Так и говорит. Отдавшись процессу, братья удивляются ещё больше: дама одаривает их ожерельем из пятисот семидесяти перстней по числу возлежавших с ней путников.
В общем, братья страстей не выдерживают и возвращаются домой к Шахрияру, чтобы тот «вошёл в свой дворец и отрубил головы своей жене и рабам и невольницам».
Такие дела.
С этого момента, отягощённый выпавшей на него долей, Шахрияр постановил, что будет каждую ночь развращать какую-нибудь невинную девушку и после убивать её, чтобы, видимо, мстить подобным образом и сундучной даме, и ифриту, и жене, и всем кому получится. Три года длится кровавое слияние, пока в постель к Шахрияру не приходит очаровательная Шахразада (Шехерезада) и её младшая сестра Дуньязада (Дунсиада). Всё бы ничего, да только Шахразада умело оттягивает момент трагической гибели, увлекая царя рассказами о необычайном. Тысячу и одну ночь, разумеется, оттягивает, вспоминая всё более изысканные сюжеты.
Фактически перед нами единственный реальный сюжет книги, и, более того, сюжет, главенствующий над остальными: всё, что мы читаем дальше, рождено выдумкой, памятью и смекалкой обречённой наложницы, её задумчивым взглядом на вещи. Рассказы, притчи, кошмары и анекдоты перетекают из одного в другое, не прерывая цепи взаимовыгодных фантазмов. Царь Шахрияр искренне увлекается этой игрой, и его собственные приключения медленно, но верно отступают во мглу. Искусство побеждает обстоятельства, жизнь, смерть, предательства и компульсии, поскольку возвышает стремящихся, дарует им повод и метод полюбить заново. Нехилая генеалогия! Один из самых сложных по застройке литературных памятников возникает из напряжения обстоятельств, из страха умной и красивой женщины — страха более чем основательного — перед властным мужчиной.
Почему я сказал о романе-городе? Потому что клей, скрепляющий всю эту фабульную процессию, условен, декоративен: надёжно-ненадёжная рассказчица начинает с рассказов и сказок (даже, пользуясь формулой Хармса, «случаев»), чтобы перейти — довольно быстро — к полноценным новеллам, повестям и романам, и всё это сбирается воедино, под крышу дома царя Шахрияра. Истовое разнообразие, друзья! Отмеченные разными влияниями и разными целеполаганиями (где-то вразумить, а где-то, напротив, развлечь, позабавить), эти тексты не могут восприниматься как сплошное художественное высказывание и тем не менее воспринимаются именно так. Секрет, должно быть, в рамочной композиции, возможности трансляции и ретрансляции. Мы движемся вглубь, а потом, ни с того ни с сего, вспоминаем, что рядом с нами Шахрияр, Шехерезада и Дунсиада, и что все они говорят между-собой, перешёптываются.
Нас просто подпустили к зрелищу.
Равно как через «Камасутру» просвещённый читатель постигал таинства медицины, психологии, философии и физиологии, так и через «Книгу тысячи и одной ночи» мы постигаем, в сути, обыкновения и порядки Востока, в данном случае мира древнеиндийского, персидского и арабского. Нужна мудрость на радость дня? — обратитесь к «Рассказу о водяной птице и черепахе», а если нужна, положим, весёлая наука жизни и смерти, то можно прочитать «Рассказ о Таваддуд», построенный по классической схеме вопроса-ответа (да, Перси Билли Шелли с его «Озимандией» был далеко не первым). Это, если угодно, интерактивный сюжет, призванный обучить и оставить с некоторыми знаниями о некоторых вещах. Алхимия там, богословие, чары грамматики. Да и сам рассказ о проверке знаний — сын багдадского купца, прогулявший всё наследство, вынужден продать свою наложницу Таваддуд одному султану, и вот султан, собственно, удивляется её образованности и задаёт самые разные вопросы.
А потом, по завету волшебной сказки, с радостью возвращает наложницу прежнему хозяину и даже приглашает его к себе на трапезу.
«Расскажи мне о…». Так гениальная задумка и функционирует. Словно бы проходишь квест на повсеместную эрудицию в духе «Своей игры»: любопытно взаимодействуют здесь традиционный восточный мистицизм и более чем бытовое обоснование оного, загадки и софизмы, апории. Вот как сходу молвить «о пяти созданиях в раю, которые не из людей, не из джиннов и не из ангелов?». Девушку, однако, невозможно смутить, и она поочерёдно описывает всех и каждого: «это волк Якуба, собака людей пещеры, осёл аль-Узайра, верблюдица Салиха и Дульдуль, мул пророка (да благословит его Аллах и да приветствует!)». Жанровый компендиум изумляет. Кроме таких познавательных историй нам встречаются и «слово второй девственницы», и «рассказ второго евнуха», и «история шейха со щедрой рукой», и чего только не! Живите, учитесь, воспитывайтесь, развлекайтесь — как бы сообщает из отдаления времён «Книга тысячи и одной ночи» любому возможному читателю.
Интересно, что цитирую я монументальный перевод Михаила Александровича Салье (он и подготовил его к изданию, и снабдил исчерпывающим предисловием и комментарием), но первое издание «Книги» для европейцев было адаптированным. Здесь впору процитировать самого Салье: «задачу переводчика Галлан, в соответствии с требованиями своей эпохи, рассматривал несколько иначе, чем она понимается теперь. Труд его скорее «приспособление» арабского оригинала ко вкусам французов, чем перевод в настоящем смысле слова, но, быть может, именно этой европеизацией Шахразады Галлан и создал столь им столь большой успех у современных ему читателей». Извечный компромисс. Можно сделать дословно — и ужаснуть эпоху широтой чувств незнакомой культуры, а можно, наоборот, подладить и припудрить, чтобы позже рассказать всю правду, как поведал свою горькую повесть Шахземан брату Шахрияру.
Отдельные тексты «Книги», как упоминалось выше, более чем самостоятельные мини-эпосы — таковы «Повесть о царе Омаре-ибн-ан-Нунаме», по лихости драматургии и внутренних интриг вполне сопоставимая с фэнтези Джорджа Р. Мартина («и оставил он людям реку, чтобы пить из неё»), «Сказка о Хасане-Басрийском», «Сказка о Джиллиаде и Шимасе». На уровне мотивации это всё ещё скрытая либо настойчивая дидактика, проистекающая из самого положения вещей, того, что иные зовут Роком или Провидением. Подобно «Декамерону» (Il Decameron, 1353) Джованни Бокаччо, события «Тысячи и одной ночи» тоже разворачиваются в низменном мире пороков и страстей, в который, однако, раз за разом вклинивается нечто абсолютное, сокровенное, и испытание этим опытом составляет основу приличной авантюры. Сможешь не впустить тяжкое зло? Значит, будешь вознаграждён. Но не предавайся размышлениям о последующем благе, пока не возделал — не определил границами — свой тихий сад.
Другое дело, что и прийти к нему довольно трудно, но о какой лёгкости среди ифритов, алхимиков и колдунов мы вообще способны внятно говорить?
Показателен в этом смысле «Рассказ о Маруфе-башмачнике», едва ли не ярчайший во всей книге. История, казалось бы, очередного предательства — жена Фатима, известная городским как «злодейка, бесстыдница и смутьянка», всеми силами третирует бедного супруга Маруфа и в один прекрасный день посылает его за кунафой с пчелиным мёдом. У Маруфа нет денег, он скитается и грустит, но вот ему идут навстречу и всё-таки делают кунафу, правда на тростниковом мёде. Жена недовольна и даже нападает на мужа, но семью разнимают. Отсюда и далее — жена превращается в Розамунд Пайк из «Исчезнувшей» и превращает жизнь родного ей человека в самый простой и достоверный ад: на что, конечно, откликаются всевозможные неравнодушные. И когда, казалось бы, деваться некуда, на помощь приходит загадочный марид (ещё более свирепая разновидность джинна) и переносит Маруфа в город, до которого якобы не сможет добраться милая супруга.
И тут начинается совсем другая история…
Читая эту гремучую сатирическую повесть, ловишь себя на мысли, что вся актуальная мировая драматургия — кино, телевидения, видеоигр, — была доходчиво сформулирована уже тогда. Помимо очевидных художественных удач, когда парой слов обрисовывается целое состояние («а потом этот человек вышел, и забота капала с его тела»), нам явлено самое настоящее безрассудство действительности, которое, казалось бы, лишь недавно институализировали братья Коэн. Нет, друзья: и тот же рок, и тот же грех, «нас всех подстерегает случай». Маруф пускается в пляс событий, прилипая к ритму незнакомой ему — вольной — жизни; и тогда-то выясняется, что сказочным героем можно быть вопреки всему, вопреки любым шёпотам извне; даже если вас колотит жена и весь мир обернулся к лесу передом, а к вам известно чем.
«Книга тысячи и одной ночи» крупна и пристрастна, в ней запрятана та глубина восприятия, которую, возможно, утратили не только люди искусства, но и те, о ком они когда-то слагали свои велеречивые сюжеты. Однако у Шехерезады и царя Шахрияра всё хорошо: за всё это время они народили троих детей и смогли прийти к сердечному компромиссу. Ведь, гласит финал книги, нет ничего прекраснее цельности и постоянства — прежде всего нас, меняющихся ежечасно: «хвала же тому, кого не уничтожают превратности времени и не поражают никакие перемены, кого не отвлекает одно дело от другого и кто одинок по совершенству своих качеств».