Джордж Доу, «Портрет Дениса Васильевича Давыдова», около 1827—1828 годов
Джордж Доу, «Портрет Дениса Васильевича Давыдова», около 1827—1828 годов Иллюстрация: Heritage Art / Heritage Images / Hulton Archive / предоставлено Getty Images / работа находится в коллекции Государственного Эрмитажа в Санкт-Петербурге

Денис Давыдов известен большинству прежде всего не стихами и не деталями биографии, а как человек-образ — буян, сорвиголова, удалой вояка. Почему в случае именно этого поэта одного только имиджа достаточно, чтобы априорно нравиться?

Мифологическое сознание, которое очень архаично, во все времена поэтизировало храброго и удалого мачо. При этом еще желательно, чтобы он был весельчаком и нарушал правила. Он может быть «благородным разбойником» вроде Робин Гуда или, не знаю, Бени Крика, или мятежником, вроде Стеньки Разина.

А если он воин, служащий государству, то он должен служить на каком-то особом положении или в каких-то особых частях, которым закон не писан. Или это должна быть какая-то особая «неправильная» война, в которой возможны персонажи вроде Чапаева, Котовского или Панчо Вильи.

Гусары — это были такие особенные не совсем уставные военные люди, которым можно пьянствовать, хулиганить, драться на дуэлях, вольно относиться к приказам, потому что зато они все невероятные храбрецы и их всех скоро убьют. Причем это травестируется тем же массовым сознанием, потому что кто любимые герои анекдотов нашей стране? — Чапаев и гусар поручик Ржевский. Который, по словам драматурга Гладкова, «весь вышел» из стихотворения Давыдова «Решительный вечер»:

Сегодня вечером увижусь я с тобою, Сегодня вечером решится жребий мой, Сегодня получу желаемое мною — Иль абшид на покой! А завтра — чёрт возьми! — как зюзя натянуся, На тройке ухарской стрелою полечу; ‎Проспавшись до Твери, в Твери опять напьюся, И пьяный в Петербург на пьянство прискачу! (Абшид — это отставка).

Каким Давыдов был на самом деле и зачем он такой образ себе придумывал?

Он был ценимым профессионалами поэтом и не просто героем, а заслуженным военачальником. К тому же — вполне серьезным военным писателем и мемуаристом. Когда он воспевает рубак, которым интересна только водка и которые презирают умников, читающих Жомини (тоже крупный военный теоретик), — это условность, которую все понимали.

В 1807 году под Вольфсдорфом Давыдов в одиночку бросился на французский отряд, обманом заставил их поверить, что за ним идет целая кавалерия, и взял в плен французского офицера. Какие еще бесшабашные поступки он совершал — и на войне, и в мирное время? Правда ли, что в том же году он пробрался на встречу Александра I и Наполеона — и что его за это чуть было не убили?

Он был в Тильзите по службе и написал очень интересные мемуары о том, как вели себя Александр и Наполеон, как были одеты, как ходили по городу, посещали музеи, как все это воспринимали в армии. Но переговоров как таковых он не видел. А боевую удаль проявлял, отличался, но хороших военных было много. Давыдов знаменит двумя вещами — стихами и организацией партизанского движения. Там действительно было много любопытного — например, история о том как Давыдов взял в плен отряд, посланный Наполеоном для его поимки. То есть тут он действительно вел себя как эпический герой.

И в то же время он оставался трикстером, нарушающим порядок, переворачивающим мир. Например, известна история о том, как он, заняв Гродно, передал управление городу местной еврейской общине. Это было рациональным решением (потому что в силу исторических условий в ту войну поляки в большинстве своем поддерживали Наполеона, а польские евреи — Россию), но это было абсолютным опрокидыванием общепринятой иерархии. Те, кто всегда были изгоями, оказались наверху.

В 1812-м отряд Давыдова постоянно попадал под огонь русских крестьян. Они путали расшитые золотом гусарские ментики партизан с французской формой, а дворянскую речь офицеров — с иностранной. Какой выход нашел Давыдов? Не воевать же со своими?

Партизаны стали носить бороды и одеваться «по-мужицки», и это тоже было таким почти карнавальным выпадением из правил: всем нельзя, а нам можно. Бороды партизан — это то же, что усы гусар.  В какой-то момент Давыдова, уже полковником, перевели в драгунские войска, где усов не носили, и он подал  в отставку, чтобы не сбривать усов. Император узнал и вернул его в гусары.

Не попадал ли Давыдов в опалу из-за демонстрации буйного нрава или из-за стихов?

Из-за стихов попадал. Собственно, он же сначала был кавалергардом, и туда его взяли по протекции, его не хотели брать, потому что у него был не кавалергардский экстерьер — он был курносый брюнет среднего роста, а кавалергарду полагалось быть рослым аристократичным блондином.

И как раз за стихи, точнее, за басни абстрактно-тираноборческого содержания его потом из кавалергардов перевели в гусарский полк, а там ему понравилось. Кстати сказать, в конце жизни он стал весьма консервативным господином, высмеивал либералов в «Современной песне». Чаадаева высмеивал: 

Старых барынь духовник, Маленький аббатик, Что в гостиных бить привык В маленький набатик.

Ну и известна история, когда родители невесты чуть ему не отказали (уже зрелому человеку, генералу!), потому что у него была репутация пьяницы и картежника, очень сильно преувеличенная — но он сам ее создавал, в том числе стихами. 

Анонимный автор, «Портрет Дениса Давыдова»
Анонимный автор, «Портрет Дениса Давыдова» Иллюстрация: Fine Art Images / Heritage Images / Hulton Archive / предоставлено Getty Images / работа находится в частной коллекции

В какой момент офицер-Давыдов превратился в поэта-Давыдова?

С самого начала, он уже к двадцати годам был сложившимся поэтом. Но когда ему было уже за тридцать и он был всероссийски знаменитым человеком, его избрали членом Вольного общества любителей российской словесности — и он был тронут, потому что считал себя дилетантом. А первую книгу издал, когда ему было под пятьдесят.

Что еще он писал, кроме «гусарских» стихов? И чем в целом занимался после войны с Наполеоном?

Он был преромантиком или ранним романтиком, опирался на традицию французской «легкой поэзии», писал элегии, романсы, переводил с французского. Продолжал служить, участвовал во всех войнах до подавления Польского восстания 1831 года включительно, писал теоретические работы. Женился, имел детей. При этом в пятьдесят лет у него был роман «на стороне», обильно отразившийся в стихах.

Чем его тексты интересны с чисто литературной точки зрения?

У него было великолепное чувство ритма, интонации, энергия стиха, то, что сейчас называют «драйвом»… Он, конечно,  далеко не такой глубокий и тонкий, как Жуковский и Батюшков, но он в лучших стихах динамичнее их, после него его сверстники кажутся чуть-чуть пресноватыми. 

…Если мы когда-нибудь Шаг уступим, побледнеем, Пожалеем нашу грудь И в несчастье оробеем, Если мы когда дадим Левый бок на фланкировке, Или лошадь осадим, Или миленькой плутовке Даром сердце подарим, Пусть не сабельным ударом Пресечётся жизнь моя! Пусть я буду генералом, Каких много видел я! Пусть среди кровавых боев Буду бледен, боязлив, А в собрании героев Остр, отважен, говорлив! Пусть мой ус, краса природы, Чёрно-бурый в завитках, Иссечётся в юны годы И исчезнет яко прах!

Ведь прелесть же! Еще у него был какой-то сюрреалистический юмор. В «Современной песне» все персонажи уподобляются насекомым, это почти Олейников: «заговорщица-блоха с мухой-якобинкой». 

Чем его тексты интересны с чисто литературной точки зрения? У него было великолепное чувство ритма, интонации, энергия стиха, то, что сейчас называют «драйвом»… Он, конечно,  далеко не такой глубокий и тонкий, как Жуковский и Батюшков, но он в лучших стихах динамичнее их, после него его сверстники кажутся чуть-чуть пресноватыми.

Как на эти тексты реагировали в свете? И почему они не казались его друзьям, Пушкину и Жуковскому, слишком уж «летучими» и несерьезными?

Эта «несерьезность» была вписана в серьезную традицию. Гусарская вольность хорошо коррелировала с романтической идеей раскрепощенной личности. Не случайно гусарские стихи Давыдова сравнивают со студенческими песнями Николая Языкова. Который, кстати, посвятил Давыдову два послания.

Больше всех в списке приятелей Давыдова удивляет Вальтер Скотт. Как они сошлись, о чем общались? Что вообще за границей думали о Давыдове, переводились ли там его стихи?

Его знали как героя наполеоновских войн, а то, что он еще и поэт, придавало ему своеобразие. Французский поэт Антуан-Винсент Арно, узнав, что Давыдов перевел его стихотворение, посвятил ему стихи. Вальтер Скотт? А что тут странного? Разве Давыдов не был похож на романтических средневековых воинов-бардов из его романов? При этом он был современником, образованным человеком, занимательным рассказчиком.

Европейская литература Нового времени долго металась между двумя крайностями: парадным пафосом побед и полным ужаса пацифизмом. Что принципиально иного появилось в русской батальной лирике? Как в русской литературе эволюционировал образ поэта-воина и отношение к войне?

Давыдов-то батальной лирики практически не писал. Он описывал гусарскую жизнь вне боя. Батальная лирика — это «Бородино» и «Валерик» Лермонтова, и она довольно безотрадна. Для Лермонтова, который, между прочим, как и Давыдов, был профессиональным военным, боевая доблесть в лучшем случае достойна восхищения, но бесполезна, потому что все зависит от Господней воли, а в худшем — вообще бессмысленна. Сравним… ну хотя бы с великолепной, но звонкой и беспроблемной «Атакой легкой кавалерии» Альфреда Теннисона.

Гумилев в Первую Мировую пытался создать мажорную боевую поэзию, а в итоге написал страшного «Рабочего». Вообще традиция описания войны в русской литературе — это мрачная беспафосная прозаизация. Причем всякой войны — оборонительной и наступательной, справедливой и несправедливой. «Война ж совсем не фейрверк, а просто трудная работа». Иногда осмысленная, иногда бессмысленная и вредная. Это все восходит к «Войне и миру», конечно. И это соответствует опыту современного человека. Но, повторяю, Давыдов совсем о другом. Он не о войне, а о человеческой вольности в исключительных обстоятельствах.

«Стихи о войне» зачастую — просто плохая поэзия. Нужно ли как-то бороться со вкусами наивных читателей и заказом чиновников?

Мне кажется, надо выбирать — занимаешься ты творчеством, то есть сложной работой со смыслами,  или пропагандой. Пропаганда — это иногда плохо, иногда нет (скажем, если это пропаганда здорового образа жизни или реклама благотворительного фонда, или просто добросовестная реклама), но это не имеет отношения к художественной словесности.

Хотя у всех нас есть политические симпатии и взгляды, которые тоже могут быть материалом поэзии. Именно материалом. Все дело в том, чтобы в процессе творчества рождались новые мысли.

Что касается военного опыта, который, увы, не иссякает, то этот новый опыт тоже когда-нибудь станет предметом стихов и прозы — наверное, страшных, но, может, и хороших. А вот возможна ли сейчас фигура вроде Давыдова… сомневаюсь.