Сергей Шаргунов «Попович». Одиссея Луки

Место, куда они прибыли, располагалось на возвышенности в окружении других сопок, проступавших из-под снега, как кучи серого песка. Внизу, помыкивая, брели коровы, за которыми уверенно двигался одинокий всадник на лошади — все контрастно тёмные на белом. Иногда в сторону отходили телята, он настигал их, взмахивал кнутом и подгонял.

Мул был выведен Сашей из фургона задом вперёд, тихий, с длинными загнутыми ушами, и, пока мужики его рассматривали, отец Демьян объяснял, что он лучше жеребца: упорный, выносливый, неприхотливый, любой груз перетащит… Батюшка тут же взобрался на мула и прокатился, вызвав оживление у собак, побежавших следом.

Мужики были круглоголовые, мордастые, похожие на валуны.

Расположились за небольшим столом в однокомнатном деревянном доме с наваленным на печи тряпьём и негромко игравшим радио. Отец Демьян — возле окна, рядом — Лука и архитектор, напротив — три мужика, на углу стола — Саша, а Христина — на табуретке в некотором отдалении. Стол был заставлен тесно и просто: сало, холодец, соленья, водка.

— Ты ж за рулём, — девичий острый взгляд.

Батюшка отмахнулся движением, похожим на ленивое благословение.

Из разговора сразу выяснилось, что постоянно здесь находится один человек, дядя Сева, с короткой седоватой бородой, размазанной по широкому лицу, в защитного цвета водолазке, остальные собрались к нему в гости, и всех их связывают казачьи корни.

Выпили, оживились, стали смеяться, покрикивать. Только Христина не выпивала, не закусывала.

— Постишься? — весело, сквозь звон в ушах окликнул её Лука.

— И я тоже, — наклонился к нему отец Демьян. — Главное, людей не есть.

— Так вы чё, поствуете? — сообразил дядя Сева. — Может, вам чё другого?

— Это меня эвенк один встречал… — заулыбался отец Демьян. — Прослышал, что пост у нас, говорит: «Съешь хоть курицу. Мы её для тебя без соли сварили».

— Давай барашка заколем? — по-своему понял услышанное дядя Сева.

— Давай, — легко отозвался отец Демьян. — Мы в гостях.

Когда дядя Сева поднялся с тем угрюмым выражением на лице, которое не оставляло сомнений в его намерениях, Лука спросил, можно ли с ним. Никто не возражал. Он никогда не видел, как убивают барана или ещё какую-нибудь живность. Не хотелось оставлять Христину с Сашей, но любопытство пересилило.

Загон был обнесён низкой неровной оградой. Дядя Сева в чёрной шапке, с кривым ножом кружил со стадом баранов, будто вёл хоровод. Он бросился на них, и они понеслись, шурша по снежку и сену, в каком-то мистическом ужасе. Он почти поймал одного, не успел, чуть не упал, схватился за штакетник и досадливо засмеялся. Он выглядел неуклюже и нелепо, и Лука даже понадеялся, что у него ничего не получится, но он ускорился, мелко и часто перебирая ногами, и нагнал стадо. В сторону прянул бежавший последним чёрный баран. Лука отвлёкся, приняв чёрного за жертву, но в это время дядя Сева успел зажать у забора другого неудачника, рыжевато-бурого. Он обнял барана сверху, опустил, придавливая руками и коленями, точно бы уминая и завязывая разбухший мешок.

Перед Лукой проскочил человек в камуфляжной куртке, это был Саша.

— Нормальный? — Саша взял барана за задние ноги и стал его переворачивать.

— Нормальный, жирный, — задышливо ответил дядя Сева, упираясь в белёсую голову кулаком с ножом, и приступил к делу.

Одной рукой он держал барана за загривок, а другой шуровал ножом у него в мохнатом горле. Нож сразу красно и густо окрасился. Баран резко задрыгал всеми ногами, пытаясь дотянуться до расширявшейся тёмной раны.

— Терпи, — раздался мстительный Сашин смех.

«Зачем он здесь?» — подумал Лука.

Эти последние мгновения существования были исполнены сладостной, уже потусторонней неги. А ведь Лука первый раз видел умирание…

Баран обмяк с облегчением, отдаваясь сну, и прозрачный пар выплыл из раны, словно дымок гаснущей свечи, растворяясь в холодной пустоте зимнего дня.

Убийца вытирал нож о клубастую шерсть. Дня больше не было. Больше не было ничего. Всё отменила смерть. Как будто все они умерли — все вокруг. Лука отвернулся на каменные волны сопок, ощущая себя и весь мир неживым.

Когда он снова посмотрел на барана, оказалось, у того ещё исходит пар дыхания из горловой дыры, а передние ноги бессильно подёргиваются, воздетые. Значит, до сих пор живой? Дядя Сева зачем-то уважительно ощупал бараний пах и взялся за его заднюю ногу, быстрыми ножевыми движениями освежёвывая до перламутрового голого блеска. Сиреневатая плоть на кости тоже пускала пар.

— Он что, живой? — спросил Лука.

— До-олго ещё будет, сердце-то бьётся.

Баран плотно жмурился и сжимал губы в последнем забытьи, а может, бессильно чувствуя боль.

— Бедный, — вырвалось у Луки.

— Жирный, добрый, мягонький… — похвалил мужик, кромсая и сдирая покровы, и с некоторой обидой наставил: — Животина для человека. Это грех животину одушевлять.

Нож с нежным звоном заелозил у барана в тугом паху.

— У тебя папаха — это его брат, — насмешливо изрёк Саша, мимолётно глянув на Луку.

Отпилив всё, что надо, дядя Сева бросил кусок подальше. Шерстистая мошонка, чем-то похожая на ежа, лежала теперь в снегу.

Он нацепил проволоку на доску навеса и стал двумя голыми руками загибать два небольших железных крюка.

Саша сел на корточки и пошлёпал убитого по морде:

— Ну всё, поднимайся, вставай!

— Над добытой животиной худых слов не говори, — осудил дядя Сева. — Бери! Помогай, парни!

Луке пришлось присоединиться. Втроём они подняли барана: Лука с Сашей за одну ногу, мужик за другую… Было тяжело, никак не удавалось поймать крюки.

— Толкай, ишо толкай! — просил дядя Сева, сумев продеть крючок между сухожилиями той ноги, что сжимал, и закручивая вокруг неё проволоку. 

Наконец он начал обдирать от шкуры подвешенную бело-розовую тушу, на которой таял снег, осыпаясь с навеса.

Он тянул кожуру всё ниже, словно очищал большую сочную ягоду, и ласково приговаривал:

— Мой хороший… Хороший… Здесь вот соколок. Прямо с шерстью на углях его, вкуснятина така…

— Сдох, петух? — проговорил Саша, чтоб это мог слышать один Лука, и мелко плюнул барану под голову, на кремнистую землю, где сгустилась вишнёвая лужа.

Лука порывисто заглянул Саше в лицо.

Тот ответил ухмылкой:

— У тебя кровь.

— Где? — Лука растерялся и, сообразив, провёл под носом.

Действительно кровь. Его или барана? Потрогал ещё раз. Его, из правой ноздри. То ли от мороза, то ли от сочувствия. Лука зашмыгал носом, запрокидываясь к облачному небу.

Шарообразное туловище раскачивалось и рдужно переливалось. Светло просвечивали рёбра, голубовато — мышцы.

— Вот за это маленько оттягавай… — показал дядя Сева.

Саша просунул пальцы в ткани передней ноги, чтобы тому было удобнее отпиливать голову.

— Тяни эту… — попросил мужик.

Лука вложил персты в другую ногу, которая оказалась тёплой, даже горячей.

После усекновения головы дядя Сева наклонился, вклиниваясь ножом в бараньи сжатые зубы и раздвигая челюсти, пока до предела не растянул ему пасть окровавленными руками. Он отхватил язык вместе с нижней челюстью, рассказывая, какое это

лакомство. Подошёл к забору и повесил сверху, как тряпку. Розовая тряпица со стразами обнажённых зубов.

Лука смотрел и не мог оторваться, наблюдая, как он снова потрошит останки ещё недавно желавшего спастись существа.

Он кинул в сторону светло-серый пакет желудка и будто из хвастовства наискось полоснул, открывая изумлённому взгляду Луки плотную мякоть сена с зёрнами овса. Рядом вздувались и опадали, сокращались на снегу кишки, похожие на змеек.

«Живые?» — ужаснулся Лука.

Дядя Сева развесил на заборе гирлянду разных оттенков жизни — от розового до багрового: печень, почки, лёгкие и сердце, из которого, тыкая ножом, спустил кровь, и она окропила доски.

Поодаль тоскливо пожёвывали сено пока не убитые бараны, стараясь не поднимать голов. За забором стояли лошади с морозными сединами шерсти, глядя из-под чёлок с сожалением, но и превосходством от того, что всё это сотворяется не с кем-то из их племени.

Дядя Сева оставил Сашу сторожить мясо от собак, сам ушёл к трактору, чтобы пригнать его за тушей, а Луку отправил в дом.

Лука толкнул дверь и, раздеваясь в прихожей, понял, что его приход не заметили. За столом говорили вразнобой, разгорячённые и оглушённые водкой и друг другом, но в общем шуме выделялся зычный голос отца Демьяна:

— Капец, выбился из повиновения. Ничего с ним сделать не могли. Сюда приехал — нормальный пацан. Христина ему задачу ставит — он всё выполняет. По мне, пусть лучше сломает, но сам.

— Это надо приловчиться, — согласился кто-то басом.

— Приехал, — продолжил отец Демьян, — ни ботинок нормальных, ничего, как полный лох. Лошара. Но теперь уже другой человек. Посмотрел, поучился…

— Подтянулся, — раздался голос Христины.

— Молодняк, чё ты хошь, — вздохнул архитектор. — Надо пожить, надо их потерпеть и маленечко подождать.

— Мой в деревне, — сказал басистый, — в десять лет всё умеет. Он что на коне, что на тракторе…

— У меня Вася в пять лет уже за рулём, — похвастал отец Демьян, — ногами не достаёт до педалей, но рулит уже. Он Вася уже, полный Вася!

Лука прошёл за стол, его появление никого не смутило. Только Христина грустно спросила: «Ну как?», очевидно, про барана. Лука показал ей поднятый большой палец, и ему наполнили штрафную.

Он выпил всю, без остатка, как взрослый, не лох, и удержал кашель. Вернулись Саша и дядя Сева, прикрываясь кусками мяса, как щитами.

— Какие у нас счастливые сегодня собаки… — сказал дядя Сева и занялся приготовлением блюда, которое назвал «бухлёрчик».

— Давайте за счастливых людей! — предложил отец Демьян. — Я счастливый человек тем, что мне таких друзей Господь подаёт.

Один из мужиков, налившийся свекольным цветом, с крепкой голой головой, затянул песню.

Ему подпевали все, явно зная слова — и Христина, и даже Саша. Лука слов не знал, это его уязвило, но он всё же попробовал притвориться и тоже открывал рот.

Извела меня кручина,

Подколодная змея!..

Догорай, гори моя лучина,

Догорю с тобой и я!

Он посматривал на Христину, представляя, что поётся о ней — она его змея и лучина. Впрочем, никаких лучин он никогда не видел.

Едва заунывная песня кончилась, отец Демьян затянул новую, растягивая звуки, — что-то казачье… Пел он один, но по тому, как его слушали, вторя и кивая, становилось понятно: слова им знакомы.

Завершив, отец Демьян призвал:

— Христинк, спой! — и даже намурлыкал ей первые строки: «Девка слёзы льёть…»

— Не умею я, — отмахнулась Христина двумя руками.

— Как не умеешь? А в церкви кто поёт?

— Она просто ссыт петь! — сказал Саша и коротко засмеялся собственному юмору.

Лука приподнялся над столом:

— Не смей так говорить о ней!

Саша усмехнулся, готовя какую-то новую гадость, но тут дядя Сева предложил выпить: «Взяли — подняли», и снова потекли разговоры.

Через недолгое время дядя Сева принялся делить бухлёр: на большую чёрную сковороду легли ноги и рёбра с добавлениями картошки и нечищеного чеснока, а густой бульон он разлил черпаком по кружкам. Лука ел с аппетитом, обгладывая мослы, забивая зубы мясом и ни о чём не думая, несомый быстрым и сильным потоком застолья.

— Твой брательник, — сказал Саша.

Лука посмотрел на него с непониманием.

— Брата жрёшь, — уточнил Саша, показывая на Луку костью, и повысил голос. — Когда барана резали, у него кровь пошла.

Он протянул это гундосо, чуть заторможенно, как обвинение, и заставил всех замолчать.

Христина жалостливо всматривалась Луке в лицо. Сашины глаза нагло мерцали совсем близко.

— Ты врёшь! — громко сказал Лука, испугавшись, что нарушил что-нибудь, а Саша его подставляет.

— У тебя и сейчас…

— Врёшь! — Лука быстро потёр по ноздрям: сухо.

Саша мягко, беззвучно произнёс мат одними кривящимися маслянистыми губами.

Лука дёрнул к нему сжатый кулак, но отец Демьян сгрёб его сзади и притянул к себе.