Коллаж: Лика Сочкина

Что мы уже успели узнать о японской поэзии? 

Во-первых, она не заканчивается на Басё. Во-вторых, не ограничивается краткими формами вроде хайку и танка. Тематическое и лексическое её разнообразие безусловно — это в-третьих. А ещё японцы (даже те, что стихов не пишут) никак не могут обойтись без чувства меры и вкуса! Чего уж говорить о японских поэтах — они все умудрённые мудростью мудрецы, которых трудно постичь. Брать с полки томик японской поэзии нужно не иначе, как с трепетной аккуратностью, как будто любое резкое движение может спугнуть эту зыбкую восточную философию, и она навсегда упорхнёт обратно в Страну восходящего солнца…

И тут мы снова открываем Басё:

Сморкнулся, зажав Нос — как же прекрасна Слива в цвету!

Сморкаться на людях? В момент цветения сливы? Среди людей, собравшихся любоваться цветами? Ещё и японцу? Ну да. 

Басё намеренно допускает вульгарность. Именно он, этот идол японской поэзии, о котором мы (прямо или косвенно) вот уже в третий раз говорим, ввёл принцип, на современном языке формулирующийся примерно как «что естественно, то не безобразно». Низменное тоже достойно поэтического выражения: надо видеть всё — как «хорошее», красивое, гармоничное, так и уродливое, неприятное, «плохое».

Если у Басё это выглядит скорее проказничеством, мелким хулиганством, то классик Сёва века Осаму Дадзай без капли иронии выражает свою боль: 

С заходом солнца Остаются лишь сопли На кончике носа.

Японцы уважают Дадзая как прозаика, а вот поэтом он считается слабым. Писатель и сам трезво оценивал свои способности: пробовал — бросил. Тем не менее сохранились некоторые его стихотворения. Вот это он написал в школьные годы, когда узнал о самоубийстве почитаемого им писателя Акутагавы Рюноскэ. Дадзай не стесняется своей слабости, своих слёз и не пытается облачить свои переживания во что-то натужно возвышенное. Он словно говорит «мне плохо, я уничтожен, я жалок» (в принципе, эти мысли будут кочевать из рассказа в рассказ, пока однажды Дадзай не сдастся и тоже не покончит собой).

В японской поэзии есть особый жанр, в котором поэты оттягиваются. Эта поэтическая форма выглядит как хайку, ходит как хайку, хайкает как хайку, — но это не хайку. Это сэнрю. Сэнрю — это стандартная форма, состоящая из семнадцати слогов, обретшая особую популярность в эпоху Эдо. В сэнрю нет сезонных слов: такие стихотворения отличаются использованием просторечий, бытовой лексикой и определённой группой тем; как правило, сэнрю представляет собой сатирическое или юмористическое наблюдение о человеческой жизни и обществе. Сохранились, например, такие сэнрю эпохи Эдо неизвестных авторов: 

Миновала весна — одеяла в ломбард заложили, выкупив москитные сетки... На рассветной заре он увидел, как безобразна была девица... (перевод А.А. Долина)

Особенно любопытно первое стихотворение, рассказывающее нам о жизни «бедноты», которой смена холодного сезона на жаркий не приносит облегчения — лишь новые заботы. Такой вот литературный документ эпохи. Похажая социальная нота звучит и в стихотврении Какио Томидзавы — поэта эпохи Сёва:

Освещенный Красотой неона, брожу Безработный.

Стихотворение написано примерно в десятый год Сёва, когда Япония переживала не лучшие времена. Говорят, что в то время в сердцах японцев особенно откликался фильм Ясудзиро Одзу «Университет-то я окончил…». 

В унитаз!

Мы привыкли чихвостить американцев за сортирный юмор в их комедиях, однако туалетная тема не чужда и японцам. Стихотворения, описывающие всевозможные курьёзные истории, которые связаны с походом в туалет,  можно найти как у мастеров прошлого, так и у поэтов настоящего. И этим даже пользуются некоторые корпорации. Например, сантехническая компания TOTO ежегодно проводит конкурс «Туалетных сэнрю». Они даже выпускают тематическую  иллюстрированную (!) туалетную бумагу с лучшими стихотворениями. Прислать стихотворение может любой желающий: вовсе не обязательно быть «настоящим» издающимся поэтом. Среди этих стихотворений есть как откровенно стёбные, так и довольно трогательные. 

Вот одно из этих стихотворений, отмеченное как лучшее за год: 

Нет уже деда — лишь таблица умножения на туалетной двери.

Как правило, когда мы что-то делаем хорошее или неприятное своим близким, мы не задумываемся о том, что из этого остается с ними надолго. Вряд ли дед предполагал, что таблица умножения, которую он однажды решил нанести на дверь туалета, чтобы сын (или внук) уже наконец-то её выучил, не только послужит в моменте доброму делу, но остается на десятилетия и будет напоминать о нём по несколько раз на дню. Туалетная тема здесь — только повод вспомнить близкого, задуматься о проблеме памяти и преемственности поколений. Порыв, переживший человека.

А вот еще сэнрю на грани комичного и трагичного:

Бумага кончилась Что же это — и ты уж ушёл.

Ситуация, в которой никто бы не захотел оказаться. На первый взгляд здесь нет никакой значимой трагедии, но приглядитесь — это же о том, как уязвимы мы бываем в одиночестве! Тема семьи вообще довольно часто поднимается в туалетных сэнрю. Как и тема дома, своего и чужого. Например, как здесь:

А я-то думал, Что во всех странах Одинаковые туалеты.

Как будто туалет — базовая универсальная ценность. Хоть мы понимаем, что к гигиене, к личному пространству, к удобству отношение у каждой нации своё, непосредственное столкновение чем-то чуждым, непривычным всё равно производит впечатление. Пусть это чуждое — просто другая сидушка унитаза. 

Стихи для чайников

Вот другой пример использования поэзии корпорациями — сэнрю, которые ежегодно собирает Tefal. В 2025 году из 1265 работ были выбраны десять: их авторы получили от компании бесплатные чайники и сковородки. Здесь вы не найдёте нежности, теплоты и даже глубины, которые внезапно обнаруживаются в туалетных стихотворениях: цель этой акции — прославление продукции компании: 

Мама занята, Выручает Tefal — Детский смех. Эта сковородка Со съёмной ручкой удобнее стала.

Откровенные панегирики, даже скучно. И редкие эмоциональные стихотворения также разочаровывают своей тривиальностью: 

От быстрого Нагрева воды разливается И по сердцу тепло.

Впрочем, не стоит судить эти сэнрю слишком строго — это чисто любительский досуг рядовых японцев, которые заинтересованы в новом бесплатном бытовом приборе. 

Сэнрю — в целом очень народный жанр, и балуются им люди разных профессий. В интернете можно найти множество стихотворений в которых люди жалуются на свою работу: как работники физического труда, так и офисный планктон. Посмотрим на стихотворения о тяжелой женской доле. Это, например, посвящено всем женщинам, которые так загружены на работе, что им некогда привести себя в порядок:

В поту Возвращаюсь домой — Но без бровей.

Если вспомнить, насколько изнуряющей бывает японская летняя жара, то такое стихотворение не будет казаться преувеличением — документалка. А вот стихотворение с двойной языковой игрой: 

На шпильках весь день А после работы — прощайте! Пиво наливайте!

В оригинале обыгрывается похожее звучание слов «каблуки» (хиру) и «пиво» (биру), а также японское слово «хай» и «хай» английское. «Хайхиру» в конце тяжелого трудового дня превращаются в «хай, биру!» Но есть и печальные сэнрю:

Подстрекают к позднему замужеству эти амбиции.

Стихотворение — о трагическом внутреннем конфликте современного человека (не обязательно женщины). Нам нужен и успех на работе, и любовь, но не у всех получается это совместить. А может оказаться, что ничего не получится: наши амбиции подстрекают нас не к достижениям, а к одиночеству, но мы не можем заглянуть в будущее.

Кроме шуток

Конечно, существует неизмеримое количество сэнрю, которых нашло отражение ковидное время:

Удаленка! Прибавилось времени — И лишнего веса!

Такая вот ирония: «выигранное» время (которое должно быть в радость и потрачено на любимое хобби, семью и кота) обернулось весьма осязаемой проблемой со здоровьем. Выигрыш от удалённой работы иллюзорен. Теперь это лишнее личное время пойдёт на борьбу за плоский живот. 

Впрочем, сэнрю не ограничиваются саркастическими замечаниями, туалетами и рекламой. Жанр куда шире. Остановимся на творчестве современного японского поэта Курэды Маны: значительная часть её текстов посвящена смерти. Представьте, что вы идёте по кладбищу и видите на двух надгробиях (супружеской могиле) выбиты одинаковые даты. Они в смерти вместе. Вот что пишет Мана:

Лежат щеголяют Одинаковыми датами Жизни и смерти.

Здесь есть место и эпатажу, такой вот нарочито циничной оценке. Жили долго и счастливо и умерли в один день — это ли не сюжет из сказки о настоящей любви? Для Маны же это повод съязвить. А вот ещё более эпатажная вещь, что-то вроде поэзии абсурда: 

Покойный был Вне всяких сомнений Пропеллером.

Представьте ситуацию, когда вы за поминальным столом вспоминаете что-то хорошее о человеке. Это бывает трудно: не потому, что человек был плохим и вы на него обижены, а потому, что слова, которыми мы пользуемся каждый день, настолько обесценились, что в этот момент, кажется, ничего не выражают. «Хороший», «добрый» — вроде бы и правильно, но слишком это всё… узко, что ли. А вот «Пропеллер» может значить всё, что угодно: каждый начиняет его своим смыслом. Мана сравнивает умершего с вещью: функциональной, полезной. Кем же был покойный? Тем, кто всё отдавал, больше всех работал, тащил на себе всю семью? 

Закончим чуть более изящным стихотворением Яско Конумы: 

Пластиковым уж Стало в груди моей Сердцебиение.

Словно диагноз нашему обществу, «эпохе потребления». Как и в случае с иностранным туалетом, о некоторых вещах нужно не просто знать, важно их почувствовать... А может быть, это вообще критика собственной бесчувственности? Как пел Моррисси: See, the life I've had / Can make a good man bad…

Может быть. А может быть и нет.