Томное изящество оттепельного декаданса. Что нужно знать о Белле Ахмадулиной

Белле Ахатовне удавалось оставаться тонким герметичным поэтом, будучи массовым идолом. Что такого она транслировала, что суровые советские люди плакали от её совершенно непонятных, закрученных метафор? Ахмадулина — это поэт чего?

Мне кажется, мучительных отношений со словом. Она и сама об этом писала: «Что говорить о поэзии — наиболее диковинном и противоестественном насилии над слабой внутренностью человека». Довольно странное определение: поэзия — насилие. Далее: «По грубости самочувствия и неприглядности горловых усилий это скорее тошнота, чем пение». Любопытные формулировки, далеко отстоящие, например, от определения Платонова о том, что поэзия — это потение, то есть физиологическая функция, естественная. Между тем, и в стихах — постоянное сомнение в собственном даре: «…и все-таки меня снедает ревность, / когда творят иные мастера». Это один из её лейтмотивов.

Старание отчасти компенсируется в её глазах натужной шестидесятнической рифмой: кстати, насчёт неё интересно — Евтушенко в своём интервью признаётся, что полюбил её именно за эту рифмовку, которую возводит к древнерусскому фольклору (а в мемуарах говорит, что родоначальник её — Семён Кирсанов: все эти «рецензента / ротозейства», «умён / увёл»). Сейчас рифма Ахмадулиной кажется особенно неестественной, и заметно, как она расходится со смыслом стихотворения, становится самоцелью. Когда она забывает об этом методе украшательства — например, в чудесном «Цветы росли в оранжерее…», где эзоповым языком советских эвфемизмов говорится о несвободе, или в спонтанно вырывающемся, как выдох, «Жила в позоре окаянном…», тогда и появляются настоящие стихи. Ими наслаждаешься, но таких шедевров у неё несколько.

В основном — «пот на крылышках балерин» (её выражение), сальерианский труд при подлинном ощущении моцартианской природы дара. Мне видится тяжёлый разрыв в этом смысле, который сейчас мешает читать её стихи и приводит к излишнему многословию.

В русской традиции «поэтесса» — слово почти ругательное. Ахмадулина настаивала на слове «поэт», при этом выстраивала подчеркнуто женственный образ. В этом не было внутреннего конфликта?

Думаю, в самих феминитивах нет ничего особенного, другое дело —  что в них вкладывать. «Поэтка» — звучит искусственно, «поэтесса» — нейтрально, но настаивание на слове «поэт» уже несёт более глубинные смыслы. Ахматова написала об этом, апеллируя к своим ранним стихам и закрепившейся репутации: «Пусть даже вылета мне нет / Из стаи лебединой, / Увы, лирический поэт / Обязан быть мужчиной». Не в смысле пола, конечно, но отсутствия кокетства. Когда кончается романтическая поза и подыгрывание собственной славе — тогда начинается истинное. Есть у Беллы ключевая, по-моему, формулировка про «художественное состояние личности». Именно состояние — но, как мы понимаем, оно не всегда совпадает с художественными текстами.

Ахмадулина выстроила образ абсолютно беззащитного существа, но именно она писала письма в защиту Сахарова и выходила протестовать на площади. Откуда в этой рафинированной женщине смелость, которой не было у её «громких» коллег-мужчин? Дело в том, что она дочь чиновника?

Здесь бесконечное уважение — и история с Сахаровым, и заступничество за Пастернака, из-за которого её исключили из Литинститута, и роковой сюжет с «Метрополем»… Думаю, в таких историях как раз стихотворное кокетство уступало место подлинности самоощущения. Стихи про товарищей у неё вообще одни из лучших. Кстати, Евтушенко видит эту позицию «дочери чиновника» иначе, нежели вы: мол, как раз тот пост отца сподвигал к осторожности за поступки, но в Белле было генетически заложено стремление ничего не бояться. Конечно, шестидесятническое фрондёрство сейчас оценивают по-разному, но тут всегда будут две позиции — компромисс с «официальным», вынуждающий недоговаривать, либо сохранение чувства собственного достоинства с пребыванием в узком кругу самиздатских кухонь. Чем дальше, тем ближе мне первая позиция — при условии, что нет подлостей, конечно. Но Ахмадулина и не запятнала себя никакими грязными подписями.

И что ещё мне искренне симпатично — опять-таки, исконно заложенное в шестидесятниках отношение к таланту собратьев, желание ободрить молодых. Сама Ахмадулина признавалась в любви к «раскрепощённой молодёжи», писала, что заинтересованность в чужом даре входит в свойства таланта, что необходимо «благословляюще махнуть» вослед нестандартному младшему. Мне самому приходилось общаться по поводу своих стихов с Юнной Мориц и Андреем Дементьевым, и я видел, как стремление одарить напутствующим письмом незнакомого паренька у них буквально в крови. Это были для меня важные уроки.

В одной заметке, впрочем, Белла Ахатовна обмолвилась, что не любит, даже брезгливо относится «к своей и чужой юности». И как будто бы тут нет особого противоречия. Стыдясь собственной юности, испытывая мучительное ощущение несовершенства, как раз начинаешь с особым интересом вглядываться в чужую. Радуешься проблеску дара, критично оценивая и отзеркаливая сам период жизни.

Как на неё реагировали другие великие женщины-поэты — Ахматова, Шварц и Седакова?

Наиболее интересно отношение Ахматовой: в словах о шестидесятниках она больше всего обнаруживает свою ревностность. Она считала их — и справедливо, по-моему, — явлением преходящим и скорее социокультурным, чем эстетическим. Но отдельные оценки курьёзны: например, она полагала, что Ахмадулина взяла такой псевдоним, чтобы подражать ей, Анне Андреевне. На это Белла Ахатовна с убийственным достоинством отреагировала в одном из интервью: «Что поделать, её отец — Горенко, мой отец — Ахмадулин». Были претензии и к эстрадной декламации, которую, как известно, Анна Андреевна в этой плеяде особенно не любила.

Но мне кажутся точными два её высказывания. Первое — о том, что стихи Ахмадулиной пахнут хорошим кофе, а лучше бы они пахли пивнухой. И второе — придирка к рифме: «мартенов / Мартынов» («если она рифмует «Мартынов» и «мартенов», ей не жалко Лермонтова, она его не любит!» — такой эмоциональный восклик Ахматовой зафиксирован у Лидии Чуковской). И здесь, я думаю, она как раз схватила точное: вот эту сальерианскую старательность на грани фальши. Ну правда, какое там «мартенов», при чём тут они, зачем вновь это побрякушечное отношение к рифме?

Что до Елены Шварц, то Ахмадулина высоко ценила её экстатический свободолюбивый дар и в одном из последних интервью упомянула её — единственную из современных поэтов. Возможно, видела как раз то, к чему могла бы стремиться, если бы чуть больше себе позволила и не была связана эстрадной славой. Некоторые фрагменты у Беллы Ахатовны могла бы написать Шварц — когда первая, опять же, разрешала себе суггестивную свободу и переставала хотеть нравиться. О взаимном отношении мне не известно — возможно, были какие-то свидетельства или даже встречи. Вообще, это интересная параллель, которая заслуживает своих исследователей.

А что касается Ольги Седаковой?

Ольга Александровна как поэт неофициальной культуры обнаруживает некоторую предвзятость по отношению ко всему советскому. Отклика именно на поэзию Ахмадулиной я у неё не встретил, но можно предположить, что это отношение негативное. Для неё важно разделение на «андеграундную» культуру (та же Шварц, Кривулин, Аронзон) и то, что печаталось в советское время. Перечитав недавно Седакову и посвятив ей два занятия в разных аудиториях, могу констатировать излишнюю прямолинейность этого разделения.

Да, поэты советского «подполья» в целом талантливее, если брать среднюю температуру по больнице. Но не всё публиковавшееся в те годы было продукцией «служилых советских стихотворцев», как она отзывается о Евгении Винокурове: например, я недавно с удовольствием переоткрыл для себя Владимира Соколова. Оставаясь в конвенциональных рамках, ему удавалось взмывать над бытовой логикой, линейным временем и поверхностным смыслом. Не говоря уже о раннем Кушнере или всецело самобытном Слуцком. Но Ахмадулина для меня не входит даже в этот пантеон «официальных поэтов первого ряда».

Известно, что Ахмадулина при всей своей «воздушности» была человеком тяжёлого земного быта и имела серьёзные проблемы с алкоголем. Откуда же тогда эта поза «Прекрасной Дамы»?

Об этом мемуаристы вспоминают разное: Зоя Богуславская, например, пишет о том, как во время поездок по колхозам Белла утром будила всю компанию, которая засиживалась за полночь с горячительным. Мол, пора ехать в следующий колхоз, друзья. И румянец на щеках, и ни в одном глазу, как будто и не пила с ними. Говорят, была человеком железного здоровья. Фазиль Искандер пошутил по поводу её «русской болезни»: «Белла, ты можешь так себя вести, потому что твои предки три тысячи лет пили кумыс». Другие намекают на её недисциплинированность и даже педалирование образа Прекрасной Дамы, дочь Елизавета Кулиева говорит о её сложных отношениях с бытом: не любила готовить, допоздна не забирала детей из детского сада.

Невозможно сказать, сколько здесь цветаевской позы, а сколько душевной органики. Думаю, поровну. При этом охотно общалась с «простым народом», об этом у неё есть: «Позади паренька удалого / И старухи в пуховом платке, / Слившись с ними, как слово и слово, / На моём и на их языке». Языки, как видим, разные, но они способны к синтезу.

Современники еще отмечают, что Белла довольно равнодушно относилась к собственным рукописям и публикациям — одни видят в этом всё то же отсутствие дисциплины, другие — скорее душевное бескорыстие, когда преобладал истинный труд, а не жажда успеха. Некоторые мстительно комментируют, будто, мол, знала, что «листочки за неё подберёт Борис Мессерер» — последний муж стал её литературным продюсером, вплоть до того, что наставлял её во время интервью. С этим связаны курьёзные случаи, так как эти его фразы «расскажи, как ты хорошо относишься к Чубайсу» или «скажи, как ты поддерживаешь Путина» зафиксированы в интервью — корреспонденты оказались мстительны и сохранили всё это в беседах.

А она поддерживала?

Сама Белла Ахатовна о политике в последние годы избегала высказываться — известны, например, её слова о том, что «невозможно любить политика», или высокомерное «а кто это такие? Не слышала». В то же время говорила, что «зорко вглядывается в Путина», — кстати, довольно забавная фраза в своей романтической приподнятости. Тут можно увидеть своеобразно иерархически понятые взаимоотношения Поэта и царедворца — с позиций богемного возвышения первого над вторым.

Сегодня в профсообществе Евтушенко поминают добром разве что в качестве подвижника литературы, Рождественский — почти полностью забыт, Вознесенский — переоткрыт как тонкий медиахудожник, чьё имя носит авторитетная московская арт-институция. А что с Ахмадулиной?

Не думаю, что она оставила после себя поэтическую традицию и что следовать за ней для современного поэта плодотворно. Впрочем, в этом смысле сложно говорить вообще о шестидесятниках: дела, поступки, образы сейчас однозначно вспоминаются чаще, чем стихотворные тексты. Но на фоне остальных шестидесятников — Вознесенского с его безвкусием звукописи, излишне лобового и публицистичного Евтушенко, ритмически порой своеобразного, но простоватого Рождественского, — Ахмадулина с её «старинным слогом» и безупречной версификацией смотрится, конечно, выигрышно. Она посложнее. 

В этом смысле она являет собой облегчённую реинкарнацию Серебряного века — как бы воспринятое от него бессознательное, некий флёр, позволяющий одновременно и потворствовать ощущениям массового слушателя, его тяге к высокому, и приподняться над этим флёром, играя с многозначностью смыслов. Но никогда не доходит до абсолютной суггестии.

На мой взгляд, из шестидесятников недооценена Юнна Мориц, раннюю одарённость которой затмила «поздняя слава». Недавно также с интересом перечитал Новеллу Матвееву, которая, как известно, сторонилась эстрадной компании — и, возможно, в этом секрет уединённого и тихого успеха. Вот о них было бы уместно поговорить именно с эстетической стороны.

Если не самими текстами, то чем пример Беллы Ахатовны может быть полезен молодым поэтам сейчас?

В 2017 году я был на вечере Ольги Фокиной в Вологде — советского поэта-песенника, автора текста известной «Звёздочка моя ясная…». Она вспоминала о своей ревности к Ахмадулиной, о том, как ощущала несовершенство на её фоне. Иронично вспомнила, как Белла Ахатовна профланировала по рядам, специально опоздав на свой вечер, чтобы на неё все заглядывались… Тогда мудрый Виктор Боков сказал ей: «Ольга, не ревнуй: ты — чёрный хлеб, а она — пирожное». Конечно, спорное высказывание: чёрный хлеб или насущный — это скорее про то, что вызывает потребность в самоидентификации, «стихи про меня», что редко отвечает интересам культуры.

Но мне кажется, эти «десертные» слова не мешает сегодня вспомнить многим молодым поэтам, которые испытывают комплексы перед громкой популярностью, дизайном, чьей-то шумной эстрадной славой. Время справедливо к поэтам, и ни один подлинный жест в культуре не остаётся бессмысленным — не мной сказано. А в случае с Беллой Ахмадулиной просто вспомним смелую нестандартную женщину, которая написала несколько замечательных стихотворений — и, как сама она признавалась, «жила на белом свете и старалась быть лучше».