22772просмотра

  Апокалипсис от Кобы. Главы из нового романа

+T -

В издательстве АСТ выходит первый том трилогии Эдварда Радзинского «Апокалипсис от Кобы». Огромное повествование охватывает весь двадцатый век и выстроено в виде дневника, принадлежавшего человеку, который близко знал Иосифа Сталина и его окружение. В новом романе реальность сочетается с вымыслом, детективные расследования – с глубоким погружением в эпоху, а смелые догадки – с неожиданными открытиями, основанными на документах из частных и государственных архивов

Поделиться:

 

Фото: Алексей Кузьмичев
Фото: Алексей Кузьмичев
#02 (42) февраль 2012

Этот материал опубликован в журнале «Сноб» #02 (42) февраль 2012

Материал доступен только участникам проекта «Сноб» и подписчикам журнала. Вы можете купить его или оформить подписку:

Ввести код

Читайте также

Комментировать Всего 31 комментарий

Вы пишете о Сталине, если не ошибаюсь, последние лет двадцать. Вначале была одна книга, сейчас готовится к печати «Апокалипсис от Кобы». Одновременно вы занимались и другими проектами, но все время возвращались к вашему герою. Почему?

Мне самому интересно, потому что для меня эта книга о Сталине – что-то вроде помешательства. Оторваться от нее я не могу. Обычно я пишу книгу год. Николай Второй – год (правда, плюс полтора десятка лет поисков документов), Сталин – год (плюс три года на документы), Распутин – год, Александр Второй – год. Пишу быстро, но, как говорится, – день и ночь. А сейчас я и не заметил, как буквально пролетело десять лет, а я все писал, переделывал, переписывал этот роман. Я все время пытался «поймать» этого человека… Великий диктатор всегда великий актер… И мне нужно было ступить за грань образа, который он сам создавал, за границы великой тайны, которой всегда окружал себя этот человек, не оставивший никаких дневников, никаких мемуаров, лишь краткие заметки на полях прочитанных книг. Но для меня он всегда был «свой»… Все детство и отрочество я прожил рядом с Иосифом Виссарионовичем. Я слышал бесконечные рассказы о нем одного из самых приближенных к вождю тогдашних писателей Петра Андреевича Павленко. Лауреат нескольких Сталинских премий, автор сценариев фильмов «Клятва» и «Падение Берлина», именовавшихся «шедеврами», Павленко часто приходил в наш дом, отец инсценировал его книги… Отец, бывший кандидат в Учредительное собрание от кадетской партии, отлично понимал, что остается на свободе только благодаря дружбе и работе с Павленко.

Рассказы Павленко я имел право слушать легально. Но другие рассказы о вожде мне приходилось подслушивать, стоя под дверью. И это были совсем иные рассказы. Это были разговоры двух выпускников знаменитого Ришельевского лицея – моего отца и писателя Юрия Карловича Олеши… Вот так начиналось мое путешествие в сталинскую жизнь. Впоследствии, через много лет, работая над своей первой книгой о Сталине, над его биографией (книга «Сталин» впервые вышла в 1997 году и несколько раз переиздавалась. – Прим. ред.), я получил возможность читать документы из его личного архива. Его письма к матери, дневник его родственницы Марии Сванидзе, медицинскую карту его и его несчастной жены и так далее. Все это я читал в его квартире, под его потолком, ибо там тогда находился Президентский архив, где мне довелось работать… Я много часов провел и на его даче, где прошли его последние, самые таинственные годы и где он умер. И сейчас, готовясь писать роман, я прочел несколько дневников людей, хорошо его знавших. Короче, он стал для меня абсолютно живым человеком, который постепенно начал существовать рядом со мной. Именно поэтому, написав сначала его биографию, я решил (точнее, решился) написать о нем роман… Мне казалось, что я смогу восстановить даже то, что он пытался скрыть, ибо я его знаю. Но как трудно мне было фантазировать. Все, что удавалось придумать, я потом вычеркивал. «Живой Коба» мешал мне выдумывать… Постепенно этот фантом начал уродовать мою жизнь, он не давал мне освободиться от себя… Я несколько раз заканчивал книгу… И снова продолжал… И она росла, росла. А я все дописывал… В ней теперь четырнадцать тысяч страниц. Я отдал книгу в издательство через силу… Уже был договор, который я буквально заставил себя подписать, чтобы не было пути назад. Правда, недавно я все-таки попытался вернуть книгу обратно, к счастью для меня, тщетно. И сейчас, когда она в печати, мне все равно кажется, что я не дорассказал о нем – об отце затонувшей Атлантиды, стране по имени СССР…

Эту реплику поддерживают: Ирина Столярова

Со своим героем вы прожили несколько эпох, увидели его не только глазами младшего современника (ведь вы еще застали Сталина в живых), но и взглянули на него из дня сегодняшнего. За эти годы как-то поменялось ваше отношение к нему?

Знаете, наполеоновский маршал Бернадот, став шведским королем, решил навестить Людовика XVIII. Когда он появился перед дворцом, солдаты охраны, вчерашние наполеоновские гвардейцы, радостно прокричали: «Да здравствует генерал Бернадот!» (так его звали в дни революции); когда он вошел во дворец, придворные приветствовали его как принца Понтекорво (титул, который дал ему Наполеон); ну а когда дошла очередь до короля, то тот обратился к нему «Ваше Величество». Таким образом, прошагав два десятка метров, он прошел через республику, империю и монархию – через три эпохи, в которых ему довелось жить. И когда я писал о Сталине, нынешнее время, вчерашнее и позавчерашнее спрессовались. В книге рассказ идет от первого лица, от лица человека, который знал Сталина с детства и прошел всю жизнь рядом с Кобой, прерываясь лишь на лагеря, куда иногда лучший друг его посылал. Он начинает писать свои «Записки» революционером и заканчивает в глубокой старости обломком исчезнувшей великой Атлантиды. В своих «Записках» он пытается объяснить себя тогдашнего. Который так легко убивал во имя и именем революции. И эти убийства, описанные лаконично через запятую, – в них голос времени – «России кровью умытой». Как и многие тогда, он чувствовал себя литератором и пытался быть им в своих дневниках. Тогда была модной формула: «Каждый тридцатилетний европеец может написать хотя бы один роман – роман о себе». И людям казалось, что невиданный социальный эксперимент, идущий в стране, требовал этого от них… Потому писал прикованный к постели Николай Островский. Неважно, что редактор Марк Колосов (советский писатель и драматург, заместитель главного редактора журнала «Молодая гвардия», редактировавший роман Островского «Как закалялась сталь». – Прим. ред.) все правил и переписывал. Но осталось то, что, к счастью, исправить (точнее, испортить) он был не властен, – мироощущение первых лет революции. Его когда-то сформулировал в Париже якобинец Сен-Жюст своим «Дерзайте!». И герой моей книги видел это половодье революции, ее взлет, ее кровь. Видел, как кровью возвращал в берега это мятежное половодье Смиритель революции Коба Сталин…

Эту реплику поддерживают: Ирина Столярова

Вы говорите, что все они мечтали быть литераторами…

Но ведь и хорошие, даже выдающиеся писатели были подвержены сталинскому гипнозу. Почитайте дневники Булгакова или письмо Пастернака Сталину в связи с гибелью Надежды Аллилуевой. Зачем им нужен был этот постоянный диалог с ним?

Но ведь и хорошие, даже выдающиеся писатели были подвержены сталинскому гипнозу. Почитайте дневники Булгакова или письмо Пастернака Сталину в связи с гибелью Надежды Аллилуевой. Зачем им нужен был этот постоянный диалог с ним?

Я этим летом показал по «Первому каналу» три серии передачи о Гитлере… Гитлер был блестящий оратор. И в хроникальных кадрах мы видим огромные толпы, которые тянут к нему руки, будто завороженные, загипнотизированные силой его речи. Но в это же время был совсем другой оратор. Этот оратор говорил со смешным акцентом. Говорил банально, чудовищно скучно… «Мир будет сохранен и упрочен, если народы мира возьмут дело сохранения мира в свои руки». Сколько подобных афоризмов в его речах! Но что происходит в зале после такой очередной речи? Заглянем в дневник очевидца: «Что сделалось с залом!.. Я оглянулся – у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные лица… Видеть его, просто видеть – для всех нас было счастьем… Каждый жест его воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства… Пастернак шептал мне все время восторженные слова… Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью». Так пишет в своем дневнике наш классик Корней Чуковский… А вот другой дневник. С вождем поговорил видный конструктор, и Сталин поблагодарил его за работу, пожал ему руку, и тот, сжав руку в кулак, чтобы «сохранить сталинское тепло», мчится домой… И над колыбелью сына разжимает руку, чтобы тот ощутил сталинское прикосновение. Что это такое? Всеобщее безумие? Замаскированный страх? Или великое, гипнотическое воздействие безмерной власти? Или все это вместе? Я пытаюсь объяснить в своей книге… Как пытаюсь восстановить некий «глубокий язык», на котором говорила тогда наша исчезнувшая Атлантида…

Какие разные были оба диктатора, жившие в одно время, Гитлер – диктатор-декадент, публичный диктатор, больной недержанием речи. Сталин – азиатский диктатор, царь темного покоя. Он хорошо понимал слова Наполеона – «достаточно два раза появиться в опере, чтобы на тебя перестали обращать внимание». Он знал, что появляться надо редко, чтобы его появление было праздником для народа… И слов должно быть мало, чтобы слова становились Истиной, которую страна тотчас должна была учить. Перед началом массового террора он сказал: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее». И в дни террора, когда шли аресты, расстрелы, газеты и люди бессчетно повторяли: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее». И в самом страшном 1937-м эти слова стали песней: «Весел напев городов и полей. / Жить стало лучше, жить стало веселей!» Под этот «весел напев» все и происходило.

Эту реплику поддерживают: Ирина Столярова

Вы верите в то, что в день его смерти в 1953 году, когда вся страна, погрузившись во мрак и траур, рыдала, Любовь Орлова, звезда и любимая артистка, коротко сказала: «Сдох тиран». Вы верите, что такое могло быть произнесено, причем человеком отмеченным и приближенным? Что такие настроения были не только среди зэков и лагерников, но и среди элиты?

Эту реплику поддерживают: Ирина Столярова

Это были, говоря языком сталинского времени, «отщепенцы». И было их жалкое меньшинство. Надо признаться, что и я с отрочества был среди них. Помню, как объявили: любимый вождь заболел. И в течение недели каждый день по радио торжественный голос Левитана зачитывал бюллетени о здоровье «Солнца нашей планеты» (так назвал его Довженко)… Я тогда учился в школе и был редактором школьной стенгазеты. В день, когда объявили о величайшем горе – его кончине, я тотчас вывесил газету о его смерти…

Это было ваше первое произведение о Сталине?

И очень неудачное! Я вывесил газету. К ней тотчас подбежала классная руководительница, торопливо сняла и унесла. Почему? Она поняла, что, когда вся страна верила в чудо и с надеждой ждала скорейшего выздоровления своего бессмертного вождя, малолетний преступник (это я!) готовил газету о его смерти…

Кстати, я готовил эту преступную газету не один, а вместе с моим другом, испанским мальчиком Алкаином Санчесом, сыном знаменитого испанского художника Альберто Санчеса (которого Пикассо назвал одним из отцов нового искусства двадцатого века). Семья Санчесов приехала в СССР после гибели испанской революции… И Алкаин ненавидел Сталина: они ехали в страну свободы, в страну великого искусства, революционного авангарда… И где оказались?

Что же касается Орловой и Александрова… Да, они были любимы, приближены и увенчаны. Но, как и все, зависели от прихоти вождя. И хорошо знали, что такое постоянный страх. Как это знал обласканный вождем Петр Павленко, до смерти не забывавший о своих прежних связях с исчезнувшими вождями Октября.

Ибо очень короток был тогда путь из самых фешенебельных квартир и дач в лагерные бараки и к расстрельной стенке. И еще: и Орловой, и Александрову не могло не быть мучительно больно за ту лучшую часть их жизни, которую съела идеология. Это ведь в их фильме «Цирк» в дни террора весело, радостно пелось: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».

Сталин в сознании многих – это прежде всего миф о сильной власти, которая нужна России. В последнее время этот миф оказался несколько поколеблен выступлениями оппозиции на Болотной площади и проспекте Сахарова. Вы как историк улавливаете здесь какие-то параллели, скажем, с ситуацией перед Февральской революцией?

И не дай Бог, если революция случится. Лимит «русского бунта» мы исчерпали. Что же касается нынешней ситуации… Я как-то давал интервью, и разговор зашел о трудной участи оппозиции. О том, что, лишенная телевизионных каналов, она не может общаться с народом, ее не слышно, она не может собирать массовых митингов. Я тогда ответил, что, когда придет ее время, она сумеет собрать массовый митинг даже в парадном. Теперь это время наступает, и правящей партии придется вести обычный для демократии публичный диалог с оппозицией. Но для этого партии власти надо учиться говорить. К сожалению, у нее, мягко говоря, плоховато с ораторами! И это в эпоху гласности… Надо уметь выступать в Думе, чтобы не потребовалось выступать на площади.

То есть вы считаете, что причина непопулярности нынешней власти среди просвещенного сословия именно в отсутствии ярких ораторов?

В отсутствии новых идей. Их всегда требует молодежь. У власти нынче проблема: она живет в эпоху нового короля – Его Величества Интернета. У этого короля буйный двор, который составляет в основном молодежь. Я не называл бы сей двор «просвещенным сословием». К тому же настроения «просвещенного сословия» обычно мало беспокоят власть. Это скорее «продвинутое сословие», у которого очень громкий голос. И это многоголосие власть беспокоит очень.

Эту реплику поддерживают: Катерина Инноченте

Ключевая идея нашей нынешней власти – это стабильность, стабильность и еще раз стабильность.

Чтобы была стабильность, нужна сильная, влиятельная оппозиция. В этом должна быть заинтересована разумная власть. Ибо только сильная оппозиция, надзирающая за властью, держит ее в тонусе, заставляет рождать новые идеи. И именно она беспощадно следит за чиновниками. Что такое власть без оппозиции? Николай Первый, создавая такую власть, гордо формулировал: «Я не только не позволю ругать свое правление, я не позволю его хвалить. Я никому не позволю вмешиваться в свою работу!» Чем это кончилось? Чтобы бороться со злоупотреблениями своих чиновников, ему пришлось читать запрещенную литературу – герценовский «Колокол»! Ибо только там он мог узнавать правду. И когда надо было быстро сообщить Государю о коррупции, следовало доносить… в герценовский «Колокол»! И писали, доносили, естественно, анонимно.

Улыбка истории. В этом романе мне много пришлось писать об истории, ибо и Коба, и мой герой очень ею интересовались. История – печальная тема. Миллион раз повторенная фраза «Основной урок истории заключается в том, что человечество не извлекает из нее никаких уроков» остается главным уроком истории. Между тем история – это карта для мореплавания. Но если места, где потерпел кораблекрушение корабль, из самых патриотических соображений объявляются местами наших побед, – горе стране. Ей придется повторять и повторять невыученный урок. Потому, когда меня спрашивают, почему я занимаюсь прошлым, я вынужден отвечать, что занимаюсь прошлым, потому что оно похоже на настоящее. И, что еще печальнее порой, на будущее… И потому я позволяю себе каждый год делать прогноз на год будущий… И пока, к моему сожалению, ни разу не ошибся, ибо на нашей дороге лежат все те же прежние грабли, на которые мы все так же наступаем.

Те тридцать страниц романа, которые вы предоставили «Снобу» для первой публикации, мне показалось, существуют вполне автономно и прочитываются залпом на одном дыхании.

Это дневник человека, от имени которого ведется повествование. Притом дневник человека, который, как я уже говорил, всегда мечтал написать роман, но каждый раз произносил знакомое многим: «Как жаль, что у меня нет времени». Свои записи он вел с перерывами. Работая в разведке, он периодически, порой на несколько лет, покидал страну. Кроме того, по милости друга Кобы у него бывал перерыв на арест и лагерь. И потому каждый раз после отсутствия он особенно остро видел изменения в стране.

Поскольку много архивных документов было привлечено при написании книги, хотелось бы узнать: вы каким-то образом пытались выйти на Светлану Аллилуеву, у вас была возможность с ней пообщаться?

Нет, я ее избегал. Я знал, что Светлана читала мою биографию Сталина. (Она вышла в Америке в одном из крупнейших издательств «Дабл дэй» и имела множество рецензий.) Я знал, через кого она хотела выйти на разговор со мной. Но в Светлане была бешеная энергетика. И эта ее рыжесть… Короче, очень опасная женщина. Я боялся, что она разрушит образ отца, который я считал истинным, чтобы навязать свой… Только когда я закончил книгу, я решился с ней встретиться. Я позвонил человеку, который ее хорошо знал. Он обещал. Прошло совсем немного времени, он перезвонил: «Вчера она умерла… Эпоха закончилась».

Для кого вы писали «Апокалипсис от Кобы»?

Как всегда, для себя… И для тех, кто придет после нас. Сегодня фигура Сталина слишком инкорпорирована в политику, если хотите, он тоже участник предвыборной кампании. А я мечтаю, чтобы книгу читали беспристрастно, «добру и злу внимая равнодушно». Чтобы почувствовали тот воздух и увидели те небеса… И поняли строки поэта «Гвозди бы делать из этих людей, не было б крепче в мире гвоздей». Страшноватый эпиграф того времени.

Эту реплику поддерживают: Ирина Столярова

Если совсем кратко… Одного английского историка спросили: «Кромвель великий?» И он ответил: «Великий!.. Конечно, великий! Но каков злодей!»

О! Я теперь буду смотреть на Любовь Орлову совсем другими глазами. Не знала этой детали. 

вот поделюсь, из коллекции: 

При огромном уважении к Эдварду Станиславовичу, мне кажется, что писать еще одну книгу о Сталине - это повторение. Хотя обязательно и с интересом прочитаю.

Я несколько лет ждал, что г-н Радзинский все-таки подступится к книге о Ленине. Ленин - грандиознейшая фигура в мировой истории, а, если вдуматься, мы ничего о нем не знаем, кроме святочных рассказов Бонч-Бруевича. Этот исполин (со знаком плюс или со знаком минус) поставил на дыбы гигантскую Российскую империю, во многом развернул ход мировой истории. Мне то как раз кажется, что Сталин помельче будет.

Я, конечно, дилетант, чтобы судить, но считаю, что без книги о Ленине творческое предназначение Эдварда Станиславовича не будет полностью раскрыто. Неужели нам не ждать больше такой книги?

С искренним уважением,

Сергей Громак 

Эту реплику поддерживают: Ирина Столярова

Уважаемый Эдвард Станиславович! Всегда читаю Вас с огромным интересом.

"Она в отсутствии любви и смерти" - это шедевр!

Эту реплику поддерживают: Катерина Инноченте, Анна Неги

Очень понравилось. Спасибо. Обязательно приобрету книгу.

Самые
активные дискуссии

СамоеСамое

Новости наших партнеров