«лампабикт» — интровертный проект. Артем Якимов — о хите «немерено», новом альбоме «пни» и жанре инди-фолк

Артем, я должен задать этот вопрос: почему «лампабикт»?

В музыке вообще очень много считываемых смыслов, и мы много о них говорим — и в пре-промо, и в пост-промо, т. е. постоянно декодируем то, что мы творим. И вот единственное, что мы хотели оставить под некоторой вуалью, — это как раз название проекта. Оно должно иметь «облако смыслов» для каждого. Мне кажется, самый правильный способ воспринимать название — абстрактно, просто как сочетание звуков, как фонетику. А дальше каждый уже наполняет его чем-то своим.

Есть одна фанатская интерпретация, которая мне очень нравится, — «разбитая лампа». Это довольно странная формулировка, но если говорить именно про образность, то, наверное, это самый приятный образ, который со временем появился. Причём сильно позже — уже после того, как мы стартовали в 2019 году.

Тебя называют «современным менестрелем». Исторически, это голос народа, противопоставленный придворным поэтам, и поэтому живой рассказчик эпохи. Но может ли современный артист, имеющий доступ к цифровым платформам, большому охвату и профессиональной индустрии, честно называть себя «менестрелем нового времени» или это уже эстетизированный миф о свободе творца?

Если честно, слово «менестрель» появилось совершенно случайно. Мы долго пытались от него избавиться, но руки так и не дошли. Оно несколько лет просто висело в описании проекта. История довольно забавная: в 2020 году мы выступали на локальном DIY-фестивале «ИНАЧЕ» — его уже не существует, но это было практически первое наше мероприятие. Организаторам нужно было что-то писать в пресс-пакетах про артистов, выступающих в лайнапе, вот они и написали о нас ровно тот абзац, где появилось определение «менестрель». Текст потом начал гулять по интернету, и в какой-то момент мы подумали: окей, раз мы пока про себя ничего не написали, будем использовать его.

Если же зацепиться именно за смысл вопроса, то важно сказать: в проекте «лампабикт» вообще нет противопоставления себя сцене, другим артистам или миру в целом. С одной стороны, это меня радует, с другой — сильно беспокоит. Потому что «лампабикт» очень законсервирован в собственных смыслах и почти не выходит наружу, у него практически нет взаимодействия смыслов с внешним миром. Очень внутренний, предельно интровертный проект. При этом как человек — как Артём Якимов — я очень хорошо ощущаю себя частью мира: много думаю, много говорю, много наблюдаю. Но каждый раз, когда я думаю именно о «лампабикте», мне сложно соотносить его со сценой, с музыкальной индустрией или с миром в широком смысле.

В моей семье нет кого-то, кто связан с музыкой, да и друзей из этой сферы долгое время не было. Поэтому сначала не понимал, что к чему. И слово «менестрель» для меня значит примерно то же самое, что и «инди-фолк» — по сути, ничего. Это просто ярлык, которым нас обозначили. Мир так устроен, что тебя постоянно просят ответить: «Кто ты?» и «Что ты играешь?» Конечно, мы бы предпочли этого не делать, но без ярлыков система просто не работает. С тем же успехом нас могли бы причислить, например, к современной бардовской песне. И в этом тоже, наверное, был бы какой-то смысл. Но по большому счёту, все эти определения не имеют прямого отношения к смысловой нагрузке проекта. Никогда не было такого, чтобы мы садились и такие: «Мы будем делать инди-фолк» или «Мы будем делать современную бардовскую песню». Все это — внешние попытки хоть как-то описать то, что просто возникло само по себе.

На записях концертов можно увидеть, что ты носишь рога — это что за рога и что за жест?

Это козлиные рога. Знаю, по-русски звучит как-то не очень (смеется), но сейчас поясню. Я рос в очень фэнтезийной романтике. Мое детство — это игры, фильмы, сериалы, книги, посвященные фэнтези и мифологии. Всегда старался сопоставлять человеческие качества с образами животных — лесными и мифическими. И в какой-то момент мне показалось, что музыканты-звери — это очень красиво. Мы с ребятами мечтали сделать первый концерт так, чтобы у каждого был свой образ животного. Я хотел выступать в козлиных рогах (если не ошибаюсь, в шведской мифологии козёл символизирует мудрость), виолончелистка должна была быть совой, барабанщик — благородным оленем, а басистка — лисой.

Сейчас, когда я это произношу вслух, это звучит довольно комично — и, собственно, по этой причине мы от прямых ассоциаций быстро отказались. Особенно тяжко пришлось барабанщику. Я ему говорил: «Дим, дураки те, кто над этим прикалывается», а он мне: «Не, Тём, это реально глупость какая-то». И я его понял, но сам остался с рогами на какое-то время, мне хотелось визуально продолжить те мысли и состояния, которые есть в песнях. И довольно долго я появлялся на сцене именно так.

Но со временем, как это обычно бывает, случается рост. Переход в новые этапы, новые эпохи, размышления — в том числе и в музыке. Сейчас в «лампабикте» становится всё меньше мифических и природных образов. Это связано не столько с ростом артиста, сколько с ростом меня как человека. Постепенно романтика уходит. У нас недавно произошла «переассоциация» — мы выбрали другое тотемное животное, зайца с рогами. Его, кстати, можно увидеть на обложке нового альбома.

Фолк-музыка почти всегда связана с традицией и корнями. Ты вырос на юге Москвы — спальный район, городская среда. Было ли в твоем детстве что-то «деревенское» — дачи, какие-то поездки?

Наша дача — это моя «вторая родина». Процентов двадцать своего детства я провел на даче. Очень хорошо помню скрип каждой двери, запах в каждой комнате. Помню, на втором этаже комната «страшная, непонятная», а напротив — «тёплая, но пустая». Мне сложно достать из головы конкретные воспоминания, но ощущения от каждого места закрепились в детской голове навсегда. Лес, например, тогда был страшным и тёмным. Если вечером мы забывали убирать велосипеды с улицы в гараж, приходилось делать это очень быстро — короткими забегами от двери до двери, чтобы, не дай бог, какое-нибудь чудище нас в темноту не утащило. Добежав до двери на веранду, выдыхали, потому что там уже бабушка заваривает чай, горит тёплый жёлтый свет, играет радио.

К сожалению, старого дома, в котором я вырос, уже нет — на его месте стоит новый. Но само место силы осталось — это веранда. Кстати, дом стоит прямо у леса: забор невысокий, из окон видно огромную, шестиметровую чащу. Этот образ, наверное, стал для меня ключевым. В детстве он пугал. Казалось, оттуда вот-вот кто-нибудь выскочит — моё воображение рисовало страшные образы. Но с возрастом я становился всё ближе к нему: сначала подходил, потом начал бродить ночью — и страх ушёл. Сейчас этот вид с веранды на лес — моё главное место силы. Именно там я слушаю демки, оцениваю музыку, которую пишу. Только там она воспринимается правильно. Вообще, хочу писать такую музыку, которую можно слушать на террасе с видом на лес.

Карьеру ты начал в 2019 году, но не все твои ранние композиции есть в интернете. Почему ты их удалил?

Материала было очень много, и что-то я поудалял. Самые первые песни я просто выкладывал демками во «ВКонтакте» — они были записаны на диктофон и полностью соответствовали уровню человека, который только-только взял в руки музыкальный инструмент. У меня тогда не было ни образования, ни опыта — я просто писал какие-то строчки, соединял их с музыкой и смотрел, что получится. Какое-то время я публиковал всё подряд, параллельно набирался опыта и мечтал о том моменте, когда смогу делать музыку более «официальную», что ли. То есть осознанную, собранную, выстроенную правильно. И это получилось в 2019 году, когда вышел мини-альбом «Занавеска». Для меня это точка отсчёта.

Перед тем как строить новый дом, нужно вынести все вещи и снести старое здание до основания. Без этого ничего нормального не получится. И в этом, на самом деле, нет никакого романтизма — это не история про «я всё удаляю и начинаю сначала». Скорее про контроль и осознанность. Я хочу строить что-то управляемое, понятное, выстроенное так, как мне нужно. Чтобы между работами были связи, чтобы они дополняли друг друга и складывались в цельную картину. К старым работам у меня, конечно, тёплые чувства. Но это прошлый этап. Они больше не отражают то, чем я занимаюсь сейчас.

Давай обсудим то, что скрывается за сложным понятием «неофолк-баллада». С одной стороны, в твоих песнях нет привычной рифмы, это похоже на поток сознания, с другой — в них нет истории, как в лирических балладах. Слушатель погружается в состояние. Взять тот же хит «немерено», который вы исполняете вместе с «Элли на маковом поле». Ты сам как для себя этот жанр определяешь?

Если честно, как шесть лет назад, так и сейчас я вообще ничего не понимаю в классификации жанров. Вот у меня прямо сейчас открыт Google — давай посмотрю, что такое «неофолк-баллада». Там написано: это жанр, который сочетает мрачную атмосферу и повествовательный сюжет с использованием акустических инструментов. Ну, в целом — да, это про нас (хотя, например, в «немерено» атмосфера совсем не мрачная).

Мне всегда нравилось в собственной музыке то, что у меня получается создавать атмосферу, в которой мне самому хочется находиться. Притом что у меня никогда не было ни выдающихся вокальных данных, ни музыкального образования. Но ощущение пространства, настроения — вот это, как мне кажется, моя сильная сторона. Если это называют неофолк-балладой — окей, пусть будет так.

Тебе вообще легко говорить о собственной музыке?

Нет, это стоит мне больших трудов. Я прекрасно понимаю всех музыкантов: нет ничего сложнее, чем описывать релиз, в котором ты уже все сказал музыкой. А потом тебя просят уместить год работы и двадцать треков в два-три предложения пресс-релиза — и ты сидишь и думаешь: «Господи, это кошмар». Приходится подключать рационализацию, вставать в позицию наблюдателя со стороны, чтобы как-то это перевести на человеческий язык.

Тогда давай отдельно поговорим о текстах. Как ты работаешь со словом?

На любом творческом пути очень полезно избавляться от правил и зажимов. Но начинал я, конечно, строго: размер, рифма и никаких глагольных рифм — мы же росли во времена баттл-рэпа, где это считалось признаком графомании. Но со временем я понял, что настоящая графомания — это как раз попытка любой ценой следовать этим правилам. Основная функция текста — передавать информацию и смыслы. Если ты умеешь делать это, виртуозно жонглируя словами, — это огромный талант. Но жонглирование не должно быть самоцелью. Главное — чтобы всё звучало так, как тебе самому нравится. Тогда ты можешь отказаться от рифмы, менять размер. Короче говоря, не жертвовать идеей ради одной лишь формы. В новом альбоме, например, есть песни, полностью написанные на глагольных рифмах — и это осознанный выбор. Я просто перестал заставлять себя жертвовать смыслом ради «цирка».

То есть идея и форма всегда на разных чашах весов?

Конечно. Высшее мастерство — это когда соблюдено и то, и другое. Пока я до него ещё не дошёл, предпочитаю отдавать приоритет идее.

Ты затронул важную тему — поколение, выросшее на рэпе. Если смотреть на сегодняшнее время: нет ли ощущения, что российский андеграунд сменился? Если раньше им был хип-хоп, то сейчас эту роль во многом заняла инди-музыка, к которой относят и твою группу?

Действительно, много говорят о пике популярности фолк-направлений — инди-фолка, неофолка, акустической музыки в целом. Она сейчас на подъёме, и некоторые даже сравнивают этот момент с ростом рэпа в 2010-е гг. Но если честно, инди сегодня всё равно меньше по масштабу, чем был рэп после 2015 года. А настоящий андеграунд сейчас, на мой взгляд, — это более тяжёлая гитарная музыка: постпанк, например. Вот там сейчас происходит самое «подпольное». Наш инди уже сложно назвать андеграундом. Да, есть коллективы, которые пока остаются в нише, но, мне кажется, это скорее вопрос времени, чем принципиального положения.

Сейчас есть волна «новых добрых». Большинство заметных треков в этом поле не про «светлую грусть», а как раз про свет, доброту. Например, Сироткин, «Бонд с кнопкой», наш фит с «Элли на маковом поле» — это всё про мягкость, про поддержку, про ощущение, что мир всё-таки может быть не таким жёстким. Сейчас многим нужна такая музыка — как тёплая подушка. Не хочется снова и снова слушать про агрессию, деньги, насилие. Хочется песен про любовь и про что-то хорошее. При этом у меня есть ощущение, что это начинает утомлять. По крайней мере меня. Есть запрос на что-то другое (хотя, конечно, желание влюбиться и написать ещё одну песню про любовь никуда не исчезает).

Ваш с «Элли на маковом поле» трек «немерено» — это же твоя первая совместная работа? Как вы познакомились?

До этого были совместные работы с музыкантами (песня «Быль»), но именно первым вокальным фитом стал «немерено». История на самом деле очень красивая. В юности, параллельно с рэпом, я слушал много другой музыки, и «Элли на маковом поле» была моим кумиром. Много раз переслушивал её первый альбом «Нечего ждать». Я тогда был в отношениях, и моя девушка заметила, как я напеваю песни Элли своим низким голосом. А у меня как раз была демка «немерено». И моя девушка говорит: «Так напиши ей, просто попробуй!» Для меня это был огромный стресс. Хотя у нас уже были первые успехи, мы перестали быть совсем «ноунеймами», я всё равно очень стеснялся. Но меня очень поддержали, я написал — и Элли ответила: «Прикольно, давай попробуем». Встретились и записали песню у меня дома. Мы несколько дней перед этим убирались в квартире (смеется).

Этот трек, мне кажется, ваша визитная карточка.

Конечно. Это наш главный хит. Мы вообще группа полутора хитов, если честно (смеется). Так что да — он сыграл огромную роль.

Ты слышал кавер Юры Борисова на эту песню? Он её спел для сериала «Урок».

Мы знали об этом сильно заранее — разговоры шли за полгода, а то и за год. Тогда Юра Борисов был просто хорошим русским актёром, которого мы любили и уважали. Он ещё не был суперзвездой того масштаба, каким его знают сейчас. Мы сразу согласились передать права — это было очень круто и приятно. А когда всё вышло, просто радовались, что это вообще случилось. А потом, конечно, радовались за Юру, за его номинацию на «Оскаре» — как и вся страна.

Самое странное случилось позже. Моя мама посмотрела сериал и прислала мне сцену, где звучит песня. И я впервые услышал её именно как слушатель. Не как автор. «Блин, прикольно написано», — подумал я. Очень странное ощущение — полностью отстраниться от собственной песни. Пока единственный такой опыт в моей жизни. Они ведь с актрисой Полиной Денисовой ещё по-своему её спели, совсем иначе.

Поговорим про твой новый альбом «пни». Почему он так называется?

В альбоме семь треков — они о природе зла и о том, что после него остается. Такая метафора циклически повторяющихся ошибок, у которых есть последствия. Условно, когда-то были деревья, теперь это пни.

Песня «в моей голове», мне кажется, хорошо репрезентирует твой альбом: «Он не желал мне зла / А я ему — да / И кто виноват / Что в моей голове / Так много зла». Для тебя эта песня — попытка саморазоблачения или способ понять, откуда вообще в человеке столько агрессии?

Если бы удалось понять, откуда берётся это зло, — это было бы, наверное, большим открытием. У меня есть какие-то подозрения, предположения, но по-настоящему понять не удалось. Эта песня скорее про стенание и крик. Лирический герой здесь ничего не понимает — он просто впервые смотрит на происходящее с открытыми глазами и видит, что вообще происходит.

Ещё одна песня посвящена молчанию. И там есть такие строки: «Открыл рот — жди беды <...> пускай что-то внутри болит, пищит, а ты молчи, молчи, молчи». На ум приходит стихотворение Silentium Тютчева. Его строки: молчи, скрывайся и таи. Это осознанная перекличка?

Некоторое пересечение есть — мы с Фёдором Ивановичем говорим об одном и том же инструменте, молчании. В нашей голове существуют облака смыслов, а наш язык грубо их ограничивает — мы стараемся заключить эти облака в куцые формы слов, но каждый человек слышит одно и то же по-разному. Поэтому всё, что мы говорим, в принципе не может быть понято именно так, как мы задумывали. В этом мы с Тютчевым абсолютно совпадаем. Но если он говорит о красоте мира и необходимости молчать, чтобы её сохранить, то я пою о внутреннем уродстве человека, которое лучше не выносить наружу. Лирический герой в какой-то момент пытается это сделать, но делает это неуклюже, по-уродски. В результате образуются пни — страдает он и окружающие. В общем, герой молчит, т. к. боится навредить.

Есть там также песня, которая поется от имени одиночества: «Вы мне принадлежите / Я твой вечный сожитель / И никого не пущу к тебе». Какое-то пленяющее одиночество, получается.

Да, это, пожалуй, самая простая и поэтому, в каком-то смысле, самая нелюбимая моя песня. В ней всё лежит на поверхности, без каких-то дополнительных слоёв. Это одиночество с лёгким стокгольмским синдромом. Оно предстаёт в образе нелюбимой супруги: ты вроде бы понимаешь, что с ней тяжело, но она уже стала частью твоей жизни. Для кого-то одиночество может быть спасительным. Есть простая, но важная мысль: почти всё может быть лекарством, но в большом количестве превращается в яд. Одиночество — не исключение.

Мы всё-таки социальные существа, пришли в этот мир, чтобы любить, быть рядом с кем-то. Когда одиночества немного, в нем можно многое почувствовать, многое понять. Оно может быть даже красивым. Но когда его становится слишком много, возникает другая проблема — из него очень трудно выйти. Важно понимать: одиночество — это не приговор извне. Это не значит, что мир отвернулся или что человека «оставили». Мир в целом готов принимать людей. Проблема в другом — человек, заражённый одиночеством, часто уже не может от него избавиться сам, даже если возможность есть.

Ты как-то говорил, что почти все, кто подходят к тебе поблагодарить за музыку, чаще всего говорят похожие вещи: музыка сопровождала их в самые тяжёлые моменты жизни: от неудачной любви до внезапной потери близких. Чувствуешь ли границу между тем, чтобы помогать слушателям проживать боль, и тем, чтобы не подпитывать её художественно — не романтизировать страдание?

Я бы добавил сюда ещё важное слово — ответственность. Ответственность за влияние, которое ты оказываешь своим творчеством. Меня это долго беспокоило, много об этом думал: что я вообще делаю, какой след оставляю, как я звучу в ушах у людей. И в какой-то момент я понял, что эти размышления, скорее, бессмысленны. Ты никогда не сможешь предугадать и тем более просчитать, как именно твоя музыка подействует на конкретного человека. На это просто не хватит никакого сознания. По той же причине мне сложно соотнестись с личными историями, которые мне рассказывают: за короткий разговор невозможно по-настоящему прожить чужой опыт.

Актуальный вопрос, особенно после выхода нового альбома. Одна слушательница написала в нашем телеграм-чате: «Мне очень понравился альбом, но я не думаю, что хочу слушать его часто — он не лечит, а калечит». И я могу её понять. Вообще не знаю, как работает музыка и как она влияет на психику. Кто-то говорит, что в тяжёлых состояниях нужно слушать такую же музыку — чтобы прожить это и выбраться. Кто-то, наоборот, вытаскивает себя позитивной музыкой (по принципу fake it till you make it). У всех это работает по-разному. Лично мне, например, тяжело летом. Лето будто заставляет быть счастливым: солнце, люди гуляют, пьют апельсиновый сок, радуются жизни. А если тебе плохо летом — возникает диссонанс. Зато осенью или зимой всё честнее: если тебе плохо — погода с тобой совпадает, если хорошо — тоже.

Иногда автор до конца не осознает, что именно он только что создал и выпустил в мир — и какие последствия это может иметь для других.

Как Оппенгеймер, грубо говоря. Проблема альбома «пни» в том, что он не грустный — он тяжёлый. Саш, честно, не знаю, как к этому относиться. Он вышел таким, каким вышел. Помог ли он мне? Нет. Поможет ли он кому-то? Покажет время. При этом я не считаю, что артист обязан нести прямую ответственность за всё, что происходит с человеком после соприкосновения с его творчеством. Искусство — не школьный учебник. Оно ничего не навязывает и никого не принуждает. Ты сам решаешь, прикасаться к нему или нет, сам его проживаешь и исследуешь. Учебник — другая история: там должна быть выверенная, осознанная работа специалистов и психологов, потому что речь идет о формировании детей.

В конечном счёте каждый человек отвечает за себя. А в пространстве свободного искусства эта ответственность всё-таки больше на стороне слушателя, чем автора.