Игорь Бондарь-Терещенко

Между посохом Мафусаила и тросточкой Паниковского

Этот сборник – книга настоящего мастера, политического эмигранта из прекратившего ныне своё существование Советского Союза, видного представителя зарубежной русской литературы, выпустившего за годы изгнания несколько десятков томов художественной, эссеистической и мемуарной прозы. С одной стороны, собранье нескучных глав признанного мэтра, по крупинкам с острия ножа собирающего образ своего времени… С другой стороны, какого, спросим времени? Белогвардейцы, вы его видали? Эпоха Бориса Хазанова – прошлый век, пардон, за оксюморон – в которой террору противостояло литературная близорукость: «клевещущих козлов не рассмотрел я драки», - писал один из ее символов, а второй, не менее инфантильный, путал на плакате правящего генсека с поэтом Кольриджем. И занятие, доставшееся автору этой книги, на самом деле было не из легких – не воссоздать, как Набоков в эмиграции, Объединенное королевство детства и Соединенные Штаты юности, а собрать из экскрементов коммунальной эпохи монстра истории.
2

Сарацин из Саратова

…Увесистый том с рассказами Николая Кононова, который вскоре появится в магазинах – это, безусловно, торжество стиля и томленье духа, наконец-то выпущенного на волю из густопсовой эпохи 80-х в день сегодняшний. Поэтому предуведомленье не помешает. Особых миазмов, впрочем, ожидать не стоит, ведь рецепт «прозы поэта», титулованного премиями Андрея Белого, Аполлона Григорьева и Юрия Казакова, автора «Похорон кузнечика» и «Нежного театра», изданных уже сегодня в рамках проекта петербургской «Пальмиры», выпускающей собрание сочинений Кононова – это уже диагноз. И посему удовольствие от «Саратова» гарантировано. «Приступить к этой истории не так-то просто, - начинает автор свой рассказ, - во-первых, сама погода, сопутствующая ей, невзирая на календарь, как я ни вспоминал и лето и зимы, всегда бывала сумеречной и невыраженной, будто противоречила фазам календаря. Даже в белые ночи, когда я приходил в тот дом, свет внутри квартиры сгущался до пыльных сумерек, едва пронизываемых калением низкого абажура над самым столом, пропыленного насквозь, а может, он из вещества желто-серой пыли и был в стародавности какими-то редкостными умельцами свалян».
0

Крен с ним, или Уроки подземного пенья

…Связь с традицией в этом необычном романе несомненна. Да может ли быть иначе, если век литературной мистификации вроде бы миновал с уходом из него и Козьмы Пруткова, и Черубины де Габриак, а речь, опять-таки, именно о ней. Некий итальянский издатель с русской фамилией Волконский вывез за взятку в лучших литературных традициях (т.е. борзыми щенками) тетради, опять-таки, некоего Салтыкова. И что, спросите? А то, что тетради эти – некий важный символ, без которого честь России попрана, сама она рушится в хаос, а издатель наш только ручки, персиковым кремом смазанные, потирает. И не для того, чтобы внедриться по южному обычаю в анналы истории, а как раз наоборот – чтоб умыть руки и никак на дальнейшую судьбу далекой Родины не влиять.
0

Американский племяш

…Заявленная фантастика в этом романе, на самом деле, довольно реальна, ведь речь о Бродском, с которым виделись многие, да не все разглядели. Альтернативное же развитие известных сюжетов в «Дяде Джо» Вадима Месяца, также упоминаемое автором, гораздо ближе авантюрному духу его поэтики – рассказу о своей жизни сквозь призму биографии «вечного изгнанника» и «самого знаменитого тунеядца». И уж в данном случае все в романе нестандартно. Кроме, пожалуй, девяностых, с которых все и началось. Спирт «Рояль» в киосках, водка в пластиковых стаканчиках с крышкой из фольги и народным названием «майонез». Запах гниющей экзотики с овощных лотков. И не только у метро «Пушкинская» в Москве, возле открывшегося «Макдональдса», но и в далекой Сибири, откуда ведет свой рассказ автор-герой. Всюду, как говорится, жизнь. Впрочем, Бродского в романе «поражало, что где-то, кроме Нью-Йорка, тоже живут люди». Завидовал, наверное, переменам. «— Женщины отдаются за пачку сигарет, — сообщает юный герой романа о жизни в постсоветской России. — Как у вас хорошо, — воскликнул Бродский. — Еще как, — ответил я. — Никакой Нобелевской премии не надо. — Вам, может быть, и не надо, — согласился он. — Вам вообще ничего не надо».
0

Не верьте хромой собаке

Не пристало, конечно, в самом начале обзора бормотать цеховые обиды, ведь давно уж известно, что «нон-фикшн» – это все-таки не «фикция», как говаривал логопед в советском фильме, а вполне внятная «дикция» транслируемого рынком формата литературы. То есть, очень даже коммерческое явление. И если уж авторам оного недосуг или неудобно идентифицировать жанровую характеристику своего детища-продукта, за них это сделают издательства. Но сделают, извините, соответственно с запросами рынка, а не сообразно табели о рангах. Так, например, уж и не сказать к какому литературному ведомству принадлежащее очередное новейшее детище Пелевина (социалка? художка?) можно прорекламировать нескромно и безо всякого вкуса – как «очень толстый роман». А уж в случае более близкого нашей теме «Дневника» Витольда Гомбровича, как более тонко удивляется «новомирская» рубрика «Non-fiction с Дмитрием Бавильским», издатели и вовсе «название на обложке дали шрифтом, раза в три превышающим имя автора: жанр важнее».
0

Не бремя умирать, или Любовь в аду

…Поначалу в этой фантастической истории вроде бы все не так уж плохо. Тем более, если есть, как говорится, в кармане пачка сигарет… Впрочем, для грешной души, попавшей, по всем правилам, в Ад, в романе «Приманка» московского писателя Андрея Клепакова созданы совсем другие условия. Поскольку сидящий в адском котле главный герой - бывший врач и профессиональный циник, то и атмосфера в преисподней соответствующая. Коррумпированная и прогнившая. Черти взятки берут, поэтому отсидеть здесь можно, даже не вспотев. Только не за сигареты и бухло, поскольку их сюда не протащить, а за воспоминания о земных усладах. Пляж, девушки, туда-сюда. По сюжету, наш врач готов платить, и поэтому рассчитывает провести время в Аду до следующей инкарнации в довольно-таки  сносных условиях. Словом, не бремя – умирать, поскольку есть дела и поважнее.
0

Муз ущербных откровенье

Поскольку сделана эта переводная книга довольно мастерски, а издательство постаралось максимально отобразить ее первоначальный изыск (и даже обложку оставило оригинальную), то нам предоставлена возможность в точности следовать замыслу автора. «Недавно я ходил в Прадо смотреть картины Фрэнсиса Бэкона», – начинает Джонатан Литтелл свою иконографию «одного из наиболее брутальных и многозначных живописцев ХХ века», и заявление сие помещено аккурат под снимком художника в этом же музее на ретроспективе Веласкеса в 1990 году. Причем Бэкон сфотографирован со спины в компании посетителей, и сказать с точностью, что это именно он, весьма проблематично. Осторожно допустить, что его выдают щеки, будет довольно грубо, да и главное не это, поскольку все присутствующие на фото (и в зале) одинаково невольно изогнулись в такт изгиба Венеры на знаменитой картине великого испанца, и сие нивелирует любой скепсис.
0

После закрытия Ада и Рая

Мистический роман московского писателя Андрея Клепакова «Приманка», опубликованный издательством «АСТ» - одно из главных литературных событий года. Не в последнюю очередь благодаря тому, что это не просто роман о путешествии души, о поиске любви и смысла жизни. Автор размышляет на философские и нравственные темы на фоне рушащихся стен Ада и Рая. Его герои предают свою сущность, бегут из тюремных застенков, нарушают божеские и человеческие законы. Что же может оказаться приманкой, удерживающей на Земле искушенную, опытную душу? Быть или не быть? Что ответит человеческая душа познавшая ад и рай, и уже однажды лишившая себя жизни? Полюбившая ангела и демона и отвергнувшая Бога? Об этом литературный обозреватель Игорь БОНДАРЬ-ТЕРЕЩЕНКО поговорил с автором книги АНДРЕЕМ КЛЕПАКОВЫМ.
1

Вышел Женя из трамвая

Атмосфера первых глав этой удивительной книги, вышедшей в серии «Подстрочник» – словно из зловеще-балаганной метафизики Булгакова. Ей бы, серии, называться «Палимпсест», тогда бы намного легче воспринимался общий контекст суконной эпохи, оригинальностью карательных органов особо не расцвеченный. Слова здесь накладываются на речи, которые за десять шагов, как известно, были не слышны, из речей слагаются сказки, в одной из которых ночью в Кремле горело лишь одно окно. «Там работает Сталин»,– шептали детям родители. В книге мемуаров художника Евгения Ухналева «Это мое» немного другой роман с географией: «Со стороны Невы на фоне серого неба вдруг стали видны красные всполохи прожектора. Я спросил – папа, что это? Он сказал – то Кирова убили».
0