Дария Мишина

История одной экспатки. Наталья из Африки.

На выступе горного массива Мурджаджо (Murdjadjo) испанцы, побывавшие в Алжире еще до французов, воздвигли каменную женщину - Марию Санта-Круз. Мария простирает руки к небу и с высоты Мурджаджо глядит на современный Оран. Эта статуя и католическая церковь с тем же названием, появились после страшной эпидемии холеры, обрушившейся на Оран в 1849 году (не путать с политически-вымышленной чумой Камю, произошедшей веком позже!). Копию этой статуи можно увидеть во Франции, в городе Лион. Из церкви раздавалось пение. Шла месса. В Алжире есть католическая община, состоящая, главным образом, из приезжих студентов-христиан. Позже мы узнали, что эта церковь работает очень редко, по особой договоренности с епископом. Обычно, католические мессы проходят в специально отведенных местах, а все уцелевшие церкви Орана переоборудованы под библиотеки. Сегодня для группы студентов из Эфиопии сделали исключение. Деревянная дверь открылась. Мне навстречу вышла толпа черных подростков во главе со священником. Вы русские? – обрадовался он, - мне говорили, что вы должны приехать! Дело в том, что секретарь нашего епископа – тоже русская женщина! Ее зовут Наташа! Она будет очень рада вас видеть, позвоните ей. И я, естественно, позвонила. О религии писать сложно. Потому что религия для меня связана с менталитетом и ареалом обитания. Если я кому-то говорю, что я -православная христианка, я, скорее, имею в виду, что я русская. Но в «глобальном» масштабе христианство не делает разделения между православием и католичеством, поэтому священник сразу принял нас «за своих». Часто бывает так, что ты оказываешься совершенно один в незнакомом тебе месте. Ты не знаешь, с чего начать. А начинать все равно придется. Один из распространенных способов почувствовать себя «своим» там, где все чужие – это вступить в секту или религиозную общину. И не всегда это кончалось плохо. Также поступила Наташа, оказавшись в Оране. Наташа родилась в Риге. Гражданство у нее было русское. На учебе познакомилась с будущим мужем - алжирским студентом Ахмедом и решила уехать в его родной город - Оран. Собственно, других вариантов у нее не было. А любовь была. Алжирское гражданство она предпочла не получать, осталась русской и до сих пор, уже очень много лет, живет по специальной справке. Официально работать в Алжире она не имеет права, следовательно, нет права на пенсию, и другие льготы. Как человек, ищущий «своих» там, где своих найти особенно сложно, Наташа в итоге оказалась в католической общине, прошла необходимое обучение, крестилась. Европейское сознание с трудом может перестроиться на «мусульманский» и такое решение было единственным, позволяющим ей чувствовать себя здесь вполне комфортно, иметь собственный круг общения, друзей-единомышленников и даже работать. В Алжире мы сами столкнулись с доселе неведомой и удивительной проблемой – нехваткой европейского сознания. Отсутствием понимания и приятия нас, как людей. За все это время мы так и не смогли найти того, что могло бы объединить нас с мусульманами. Ни понятие любви и дружбы, ни представление о работе, ни жизненный уклад – ни один из этих терминов не совпадал с таким же нашим по содержанию. А разница была непреодолимой. Мы шли в гости к Наташе по улице Хемисти. Был Рамадан, но нам удалось найти в вымершем городе кондитерскую и купить символический торт – не идти же знакомиться с пустыми руками. Улица Хемисти относилась к бывшей французской части города. Прямо с белоснежной набережной и вглубь тянулись французские особняки, порядком обшарпанные, но еще вполне живые. Наташа жила в одном из таких домов с темными винтовыми лестницами и высокими потолками. Подъезд и квартира с длинным коридором напоминали коммуналки «старого фонда». Внутри квартира была французско-алжирской. Полы кафельные (любые другие не сохраняют прохладу, когда в Африке наступает лето). На окнах деревянные ставни, скромное, европейское убранство, самая обычная мебель, простор. Жилых комнат было четыре. А еще столовая с антикварным комодом и самоваром на нем, темная кухня без окон, бывшая раньше видимо кладовкой, ванная с небольшим балкончиком, заставленным цветами. В этой квартире не было роскоши, не было нищеты, ее было очень сложно определить и описать, потому что здесь уже много лет сосуществовало целых 3 культуры – русская, французская и алжирская, каждая из которых являлась по-своему сильной, неповторимой и не похожей на остальные. Наташе было на вид около 60. Моложавая, с голубыми глазами, светлой кожей и короткой стрижкой «каре». Вещи она носила вполне европейские, платков и балахонов не признавала, по-русски говорила прекрасно, только интонации выдавали редкость использования этого языка. Язык ведь начинает теряться именно с интонаций, потом вы забываете слова, а уже потом меняется сам внутренний монолог и сознание. У Наташи сознание было на месте. С мужем Ахмедом и двумя сыновьями она говорила по-французски, на рынке с торговцами – по-арабски, с мамой из Риги – по-русски. Детей было двое – Хаким и Адель. Студенты. Оба выглядели совершенными арабами, но в младшем, Хакиме, было больше от матери, он тоже знал русский и мог поддержать разговор. У Хакима был более мягкий взгляд, нежные черты. Адель «принадлежал» отцу. Русского не знал, имел вид коренного жителя АНДР и во время бесед о «докторской колбасе» в гастрономах Риги явно скучал. Хаким учился на врача и мечтал поступить в «Первый мед» в Петербурге, а также увидеть снег. Адель собирался работать нефтяником в Сахаре, как отец и, судя по всему, не хотел покидать Алжир. Сам дядюшка Ахмед (так назвал его мой муж после третьей рюмки водки) был человеком удивительным. Первый и, скорее всего, единственный действительно толерантный алжирец, из того огромного количества, которое я знаю. Нас усадили на диван, и Наташа внесла в комнату бутерброды с настоящим свиным сервелатом. Увидеть свиную колбасу на алжирском столе – это нонсенс. Мы не ели ее уже 6 месяцев, потому что здесь колбасы вообще не бывает. То, что продается под видом колбасы скорее походит на малиновую туалетную бумагу с оливками и перцем. Дядюшка Ахмед извлек из холодильника водку «Смирнофф» и, причмокивая, налил себе и моему мужу. Мы с Наташей и сыновьями ограничились вином. Ахмед работал на добыче нефти и газа в Сахаре. Условия там были прекрасные. На «базе» стояли модернизированные вагончики с личными санузлами, круглосуточной подачей пресной воды, плавательным бассейном во дворе, бильярдным залом и баром. Работал «4 через 4» - четыре месяца пахота без выходных, 4 месяца отдых дома. На этой же базе трудились норвежцы и другие иностранцы, поставляющие «к столу» отличную водку и колбасу. У мусульман не принято, чтобы дети выпивали за одним столом с родителями, как не принято выпивать вообще. У мусульман не принято есть свиную колбасу во время Рамадана, как и есть вообще. У мусульман не принято не быть мусульманином. Здесь же на вопрос о вероисповедании Наташа гордо заявляла, что она католичка, муж мусульманин, а дети «никто», потому что сами должны для себя определить религию. Вне дома Хаким с Аделем вынуждены были глубоко прятать свое не совсем «правильное» воспитание. Вся семья прекрасно помнила времена гражданской войны (90-е годы), когда в священный месяц детей проверяли на «неверность» в школе, обнюхивая рот. Если рот утром не пахнет – значит ребенок чистил зубы, значит во рту была вода, а Рамаданом это запрещается. В самый тяжелый период Наташа отсиживалась дома месяцев 5 подряд. На улицу нельзя было выходить с непокрытой головой. Прибегая из школы, дети предупреждали: « Мама, закрывай окна, сейчас будут кидать бутылки с горючей смесью!». Война – это всегда страшно. Но особенно страшно и абсурдно, когда «между собой» воюет один и тот же народ. Наташа тихонечко прикрыла деревянные ставни, чтобы соседи не увидели нашу не богоугодную трапезу, и пригласила всех к «основному» столу. Несоблюдение Рамадана карается законом, и, поев в обед, можно оказаться в жандармерии на «ужин». На столе красовалось огромное блюдо с пловом и греческий салат. Столовая, как и остальные комнаты, была очень скромной и уютной. Круглый стол, комод, шкаф для посуды. В шкафу коричневые пивные кружки из Латвии и русские заварочные чайники. После плова с салатом на столе появился самодельный яблочный пирог, каких здесь не сыскать, и черный листовой чай. Как же был прекрасен аромат этого чая, когда я подняла крышечку, перемешать чаинки, когда наливала в фарфоровую чашку с золотой «каемочкой» этот настоящий заварной напиток через ситичко, закрепленное в носике чайника. Мы не добавляли в этот чай сахар и лимон, мы наслаждались им и, я вам клянусь, все воспитанное во мне, все русское и человеческое, все из чего я состою, в этот момент выло и металось. Для справки – черный листовой чай в Алжире не продается. Есть зеленый китайский и растворимые напитки из меда с имбирем. Многие ценители скажут мне, что распитие черного чая это вообще «mauvais ton». Но здесь дело даже не во вкусе, а в ассоциативности. Большая, видавшая виды кружка черного сладкого чая, иногда даже с отбитой ручкой, печенье квадратиками или сигарета, маленькая кухня, тусклая лампа над столом и улыбка кого-то очень родного напротив. Именно это я называю черным чаем. Борщ в Наташином доме никто не ел, зато обожали пельмени, которые привозились из России пару раз в год. Аким вспоминал квас, попробованный им в Москве. Наташа готовила великолепно. Никогда не покупала слишком приторные арабские сладости, сама пекла отличные печенья и пироги. Дядюшка Ахмед ел все, смотрела на жену с нескрываемой нежностью. Выпивал совершенно по-русски, с залихватским удовольствием, травил анекдоты про тещу, а когда совсем забывался, Наташа прикрикивала на него Arrêt! (прекращай!- фр.). Ахмед не делал разделения между религиями и объяснял это очень мудро – важно не то, что в тебя входит, а то, что из тебя выходит (дословно). Иными словами, неважно ешь ли ты халяльные продукты, воздерживаешься ты от спиртного или нет – важно только то, как ты воспринимаешь мир, какие дела ты делаешь. На вопрос «где ты все-таки чувствуешь себя по-настоящему ДОМА?» Наташа сразу ответила – у мамы на даче под Ригой. Примерно такого ответа я и ожидала. Сама я никогда раньше не задумывалась о самоидентификации. И не задумалась бы, не попади в Алжир, как и многие люди, которые уезжают из нашей страны жить и работать. Единицы из них НЕ вспоминают о прошлом, о местах, где родились и провели детство, о своем «первоязыке», заменяя все это новыми впечатлениями, интерьерами и материальными ценностями. Большинство уехавших, уже спустя несколько месяцев, начинают искать частички собственной России там, где на самом деле их быть не может. Также и я, например, часто выхожу из гостиницы рано утром, чтобы почувствовать свежесть, которая бывает только в нашем северном воздухе моей. Эта абстрактная «точка России» есть у каждого. И только при наличии этой самой точки, может существовать все остальное. Вся любовь к комфорту и экологии других стран. Только при условии, что когда-нибудь мы снова, пусть ненадолго, но вернемся и встанем в эту точку, мы можем быть счастливыми.    
5

Алжир глазами белой женщины.

Несколько лет назад на один из судостроительных заводов Петербурга прибыли 4 военных корабля. Два «больших» сторожевых корвета и два малых ракетных катера. Корабли проделали длинный путь из Алжира в Россию – 6000 миль за 10 дней. Эти корабли когда-то строились в СССР и теперь требовали планового среднего ремонта. Все четыре посудины были в плачевном состоянии, неизвестно как они вообще дошли до нашей далекой страны. Для реализации  ремонта потребовались переводчики французского – ведь на этом языке была написана вся техническая документация. Переводчиков набрали. Четверо мужчин и четыре юные девочки. Все выходцы из университетов, с высшим филологическим образованием. Девочки были хрупкими – каждой в среднем по 23-24 года, рост 166, вес 55. Специально их никто не выбирал – так получилось. Четыре девочки трудились наравне со всеми – каждый день с 8 до 17. Приходили на «развод» в огромный пыльный эллинг. Каждое утро с 8 до 9, и с 13 до 14 стояли в касках и ватниках под огромными железными тушами и осуществляли коммуникацию русской и алжирской «сторон». Наравне со всеми, девочки лазали по жарким и темным трюмам, машинным отделениям, отпрыгивали от искрящих сварочных аппаратов и боялись шума разрезаемого металла. Мужики из ремонтной бригады девочек очень любили. Причем любили по-хорошему – называли «наши толмачи» и украдкой засовывали в карманы их синих ватников конфеты «коровка» и «белочка». А девочки за это в шутку учили их французскому языку. И уже через несколько месяцев никого не удивляла картина, когда поддавший с утра слесарь или маляр орал такому же коллеге на другой конец цеха «Банжур, мон ами!»… Почему девочкам все это нравилось сказать сложно. Может быть потому, что работы в Петербурге для французских переводчиков маловато, а может потому, что на судостроительном заводе все было каким-то очень честным и настоящим. Без примеси офисного лицемерия. В общем, девочки быстро освоили технический французский, уяснили чем форштевень отличается от юта и даже знали, что такое драчовый напильник. Одной их таких девочек была я. Два с половиной года я работала с алжирцами в России, и теперь оказалась в самом Алжире, в долгосрочной командировке. За первые месяцы пребывания в этой стране я сделала порядка 20-ти заметок, их число постоянно растет вместе с моим удивлением всему, что я здесь вижу. В феврале 2011 года в этой стране отменили чрезвычайное положение после событий гражданской войны 90-х годов. Алжир считается одной из тех стран, где ислам полностью заменяет народное сознание и культуру. Европейскому человеку это понять крайне тяжело, практически невозможно. Поэтому мы можем только интерпретировать те события исламского мира, которые регулярно видим по телевизору, о которых читаем в новостных лентах. Как ни странно, но подлинной информации об Алжире и других мусульманских странах в интернете не так уж много. Не находится она и в алжирских поисковиках. Все что у нас есть – гео-политические справки из википедии, а также бесконечные сплетни и стереотипы (терроризм, притеснение женщин, латентный гомосексуализм и прочее). Например, одним из жестоких интернет-разочарований  стало «чернильное озеро», расположенное якобы близ города Сиди-Бель-Аббес. Об этом же озере нам вполне серьезно сообщает советская «Энциклопедия чудес». Никакого чернильного озера в помине никогда не было ни в самом Сиди-Бель-Абессе ни в его пригородах. Местные жители крутили пальцами у виска, когда я с пеной у рта доказывала, как именно это озеро должно выглядеть…     Здесь становится абсолютно ясно, что мир, в котором мы живем – это не просто восток и запад. Это два совершенно разных типа жизни, мышления, межличностных отношений. И, так или иначе, два эти мира взаимозависимы и взаимосвязаны. Поэтому не хочется откидывать один, как второсортный, и принимать второй, как более успешный и, следовательно, истинный. «Что такое Ислам и можем ли мы его понять?» - это не вопрос из области философии или религиоведения. Чтобы на него ответить – нужно его прожить. Пытаюсь… и делюсь с вами.
6