Максим Д. Шраер

Артур Миллер в Москве. Май 1987

Расставание с друзьями, большинство из которых были убеждены, что мы больше никогда не увидимся... Я ведь не просто уезжал за границу, я переносился в другую вселенную. Я хотел с каждым из друзей пообщаться наедине, чтобы это прощание запомнилось. Мы ходили в музеи, на концерты или просто гуляли по цветущим бульварам. Как-то майским вечером я отправился в театр со своей доброй приятельницей, скрипачкой Властой Д. Я познакомился с ней на втором курсе через друзей-музыкантов Диму Ковалева и Машу Баранкину, вместе с которыми Власта училась в Мерзляковке. Дима (Димитрий Перец) теперь известный музыкант, а вот нашей Машки-Барашки не стало в феврале 2014 года. Несколько раз мы с Властой ходили на свидания, а потом я уехал в летнюю экспедицию, осенью 1986 года мы снова встретились, но уже как старые друзья. Власта, наполовину чешка, наполовину русская, синеглазая и улыбчивая, с длинной соломенной гривой, не разлучалась со своим скрипичным футляром. Умница, человек большого внутреннего такта, Власта не задавала вопросов, на которые я не смог бы ответить без недомолвки.                                                                                              
0

Внутри других пространств

Из экспедиции я вернулся исхудавшим, истосковавшимся по нормальной пище, с рельефными мышцами брюшного пресса (какие в Америке называют «шесть банок пива»), но при этом с язвой двенадцатиперстной кишки. Помню августовское утро в Пярну, мы идем красной парковой аллеей по направлению к пляжу. После двух месяцев «зоналки» я чувствовал себя многоопытным, закаленным мужланом по сравнению с друзьями детства, казавшимися мне городскими неженками. Это  чувство превосходства выражалось в какой-то новой биомеханике; походка стала увесистей, жесты сделались резче, а речь — грубее. Даже мой лучший друг Макс, человек мягкий, с которым мы всегда ладили и были на равных, не выдержал: «Максюша, ты с этой грубоватостью перегибаешь. Стал похож на какого-то дембеля, мы ведь с такими не общаемся». Грубоватость была временной, наносной. Стоило мне расслабиться, поваляться на пляже и отмокнуть на теплом балтийском мелководье, как эта грубоватость сошла с меня, точно соленая корка с кожи. Однако я заметил и внутреннюю перемену. Впервые я хотел чуть дистанцироваться от нашей многолетней пярнусской компании, которая всегда держалась вместе — на пляже ли, в кафе ли, в парке аттракционов. Мне хотелось побыть одному со своими записями. Впервые в жизни я дорожил каждым часом. В моем распоряжении было три недели в Пярну — всего-то три недели, чтобы отдохнуть, поработать-посочинять и приготовиться к следующему году, который, как я уже чувствовал, будет поворотным. 
0

Чайлд Гарольд Блум

Гарольда Блума переполняли гениальные интуиции и ошибки, связанные с динамикой литературных отношений. В докторантуре «Боязнь влияния» Блума и «Треугольное желание» Жирара были в тройке моих любимых «нетеоретических» трудов по теории литературы. В первый год в Йеле я записался к Блуму на семинар по Шекспиру, однако сбежал через три занятия. А вот публичное чтения Блумом стихотворения Пенна Уорена «Сердце осени» подействовало на меня колоссально, и я потом даже вписал эту сцену в начало рассказа «Исчезновение Залмана». Вот каким мне запомнился профессор Блум: у самого края высокой сцены, в пиджаке из крупного вельвета и шляпе из мягкого фетра, скандирующий Пенн-Уорренское «Я <по>знал время и расстояние, но не знаю зачем я здесь <на этом свете>». ז"ל, o Чайльд Гарольд Блум. 
0