Айсель Герейханова

Очень сложный роман

Мы гуляем в этом городе и бежим на красный свет. Так нельзя. И мы честно пытаемся следовать правилам, но пустые ночные дороги и светофор - такая условность. Мы файтеры в этом городе, и каждый день уже много лет у нас с ним война. Мы сбиваем друг друга с ног, калечим, ломаем, иногда стреляем в упор... А ночью мы идем навстречу друг другу и просим прощенья. Ты мой город, усталый настоящий, без людей и масок меняешь холодный слепящий свет на фонари. Тебе к лицу темнота, и мне легче к тебе подойти, ты кажется берешь меня за руку. Ну что, начнем говорить. Будешь, виски Москва? Бурбон? По маленьким стаканам Jim Beam, выпьем за нас. Ты бережно водишь меня по улочкам, открываешь себя, беспечно смеешься, плачешь. А я пытаюсь глубже вдохнуть, не пропустить и написать портреты, твои портреты нашей ненависти -любви. И наутро снова война. История наших ночей - параллельная хроника мира, в котором мы Боги и создатели. 
0

Жизнь без посредников

Мы встречаемся с Марко каждый день на восходе, около старой полу прогнившей пристани. Он приходит обычно на 10 минут раньше, курит самодельную сигару и укладывает в лодку рыболовные сети. В моей холщовой сумке через плечо заботливо упакован в домашнее полотенце его завтрак: свежеиспеченные лепешки, козий сыр, базилик и сорванные с утра черри. Марко возвращается к обеду, и тогда, конечно, его должно ждать сытное мясное блюдо: бараньи ребрышки или похлебка из бычьих потрохов. Впрочем, у меня еще будет время придумать ему обед. Сегодня ночью шел дождь, и поэтому мокрый песок на побережье сковывает мои шаги, облепляя лодыжки, и пачкая края моего длинного платья. Но это не портит настроения, вокруг такая откровенная свежесть, небо очень робкое, уже нежно-голубое и словно стесняется своих ночных буйств: все легкое и чистое - прошлое забыто, будущее неизвестно, настоящее только в предчувствии рассвета. 
0

После дождя

Я сижу на подоконнике, с распахнутым окном, на границе маленького душного мира и бесконечной Вселенной, где от передозировки кислорода можно сойти с ума.  На границе той территории, на которой все еще понятно и все можно предсказать. А там, за этой чертой удивительный хаос и при переходе таможенного контроля отбирают все твои привычки и налаженные фильтры, все названия вещей. Заново  осознавать, что желтый цвет - это желтый. Или, может быть, вовсе не желтый? Жить в мире без координат, просто блуждать, следуя интуиции. Не знать ответы на самые простые вопросы, не знать вообще ни одного ответа. ... После дождя очень пахнет черемухой, настойчиво почти вызывающе и еще сочной травой, немножко липой, чем-то терпким, сладковатым, чуть мятным. Оставить навсегда распахнутыми окна? Мерзнуть от ветра? Сгорать на солнце? Подставлять лицо тополиному пуху или снегу? Больше никакой защиты: рам, стекол, жалюзи? А мимо пролетает красивый изящный шмель и я резко испуганно захлопываю окно. Остаюсь жить на границе.  
0

Признание в любви

Я люблю. И я ничего не могу ему об этом написать. Ни одной строчки. И сказать тоже не могу: постоянное счастье, каждую секунду и отчетливое понимание всего мира, всех загадок планеты, всех смыслов жизни, на поиски которых брошены мировые религии. Теперь я просто все знаю. И ни одного вопроса, никаких требований. Я поднимаюсь утром, и счастлива, что проснулась и мозг снова начал думать о моем человеке, я иду на работу и улыбаюсь тому, что  в это время он тоже где-то идет и, может быть, дышит сиренью. Я люблю его,  и впервые эти слова мне кажутся самыми гениальными в мире.Теперь мне особенно нравится быть одной, потому что так никто не мешает думать о нем. И я не хочу больше встречаться с ним: я не позволю никому отнять мое чувство, даже ему. Я нахожусь в непрерывных отношениях и коммуникациях - большой огромный мир, который крутится вокруг меня. И я не буду тебя помещать в него, ты создал новую планету, где живет только моя любовь к тебе.  И я буду тихонечко наблюдать за ней в телескоп. 
0

Разделить на ноль

В эпоху реформ и ужесточений, назойливой пустоты и мультяшных ньюсмейкеров,  хочется выбраться из игрушечного мира для взрослых и заняться чем-то стоящим. Например, делением ноля на ноль. Озадачить себя такой же прекрасной миссией, как у героев "Понедельника..." у Стругацких.В школе я с самого начала догадывалась, что алгебраичка меня разводит. Что значит, на ноль делить нельзя? А это прекрасное объяснение: "деление на ноль - математическое действие, невозможное в элементарной алгебре из-за возникающей при этом неопределённости". Как можно запрещать из-за неопределенности? Тогда я это списывала на ограниченность сознания математиков,не ставших математиками и поэтому ушедшими в тень ее преподавать . Сегодня на страх, который пленяет мозг и превращает в зомби. Кого-то больше, кого-то меньше. Редким исключениям удается спастись. С момента превращения - миссия любого зомби -  захватывать живой мозг маленького человека и превращать его в себе подобного. Для этого и нужны школы. Под соусом знаний и фактов в нас внедряют трафареты жизни. Готовые и убогие. Но главное: нам внушают страх оказаться неправым. Кто- то сдается сразу, кто-то бунтует, но потом незаметно для себя возвращается к выученным правилам. Единицы спасаются, выкидывают мусор условностей, ориентиров, социальных аксиом и двигаются дальше, из природной вежливости влача за собой наш мир, который, между тем, сопротивляется и отчаянно тормозит. Когда-нибудь этот буксир отцепят.
10

Завтрак на балконе

Лефа не знала, что происходит. Ничего не ощущать раньше никогда не приходилось. Она все отчетливо понимала головой: плохо – хорошо, грустно – радостно, тяжело – легко. А где-то под ребрами, где принято чувствовать – слева или справа… глухая тишина. Она ссорилась с друзьями, лажала на работе, получала премии, путешествовала, кажется, влюблялась – сотни событий и все они застревали где-то в левой лобной доле.Постепенно Лефа стала к этому привыкать, разучила характерную мимику чувств, интонации. Эмоции нужно было продавать или дарить, иначе  ожидало неминуемое банкротство или изгнание. Если ты в обществе – улыбайся, плачь, ругайся, закатывай истерики – все, что угодно, только не будь равнодушной. Безразличие отталкивало людей и вселяло в них самый большой страх. И Лефа фантанировала чувствами, производила, излучала их, а другие питались ее суррогатами. В какие-то моменты она понимала, что больше не может, и тогда наступала добровольная изоляция.Работа без слов, дом – бутылка вина и сигариллы, выключенный телефон. Любой контакт, даже с близкими, с родителями, был ядом, который забирал последние капли сил. И она все больше вечеров проводила на разобранном диване. Лежала, молчала, не думала, просто осматривала стены, детально изучала узоры. Так было спокойнее.А утром все начиналось снова. И снова, и снова по привычной схеме. Весь день она ждала вечера, а вечером утра. Что-то когда-то должно было произойти. Время с людьми проходило быстро, а потом становилось просто страшно.Без них же, Лефа как будто переставала существовать, ведь не нужно было играть и что-то придумывать. А значит, оставалось только ничего не делать.Она ходила в кино, читала много книг, но все оседало в голове и нигде больше.И однажды Лефа проснулась и поняла,  что больше никогда не хочет вставать с дивана. С этого дня не стало никаких причин для того, чтобы что-то делать. Не нужна работа, потому что не нужны были деньги, потому что не нужно было ничего покупать, потому что нет никаких потребностей. Даже в еде. Не нужны были люди. Единственные действия, которые все еще оставались необходимыми – пить воду, посещать туалет и душ. Лефа позвонила на работу и сказала, что больше никогда не придет, даже за трудовой книжкой. Позвонила всем близким и сообщила, что уезжает в долгую командировку. Потом выключила телефон, выдернула все вилки из розеток, задернула шторы, легла на диван и накрылась одеялом. Наступила долгая тишина. Но с картинками, как в немом кино: проносились бытовые недавние сценки, лица, жесты, бессмысленный и нелогичный монтаж ее маленькой жизни.Прошло два дня: Лефа открывала и закрывала глаза, пила из-под крана воду, ходила в туалет и становилась под струи душа. И даже эти немногочисленные действия были ей в тягость и отвлекали. Отчего?Она сама пока не понимала. Просто было что-то, что постоянно 25 кадром показывала ее немая кинолента. На третий день в дверь Лефы несколько раз очень долго и настойчиво звонили. Неприятное вторжение в кокон тишины заставило вспомнить некоторых людей. И даже пронеслась мысль: «Кто бы это мог быть?». А потом стало все равно.Почти все время Лефа находилась в полу сне, а когда она открывала глаза, и сознание прояснялось – в поле зрение постоянно попадал растущий базилик. Раньше, пока Лефа еще умела придумывать себе много разных дел, она регулярно его поливала. Но так и не успела срезать и съесть эти ароматные веточки с моцареллой и помидорами. Любовь к этому блюду была последней настоящей эмоцией Лефы. Сейчас базилик без солнца и воды увядал, и только пара молодых тоненьких ростков еще зеленели. Час за часом девушка зачарованно караулила их неминуемую смерть. Закрывала глаза – бесконечная раскадровка ее жизни, открывала – обреченные побеги базилика.Весь день или два дня? Лефа уже потерялась во времени,  лил дождь – звук капель то усыплял, то возвращал на короткие периоды в реальность. Девушка с огромными усилиями поднялась, чтобы выпить чуть воды, не дошла до кухни, закружилась голова, пришлось вернуться на диван… Так было ближе.«Получается, что всё» - спокойно подумала Лефа и перевела взгляд  на базилик. А за окном видимо стояла уже стена воды, потому что стук капель сменился стабильным ровным грохотом. Сквозь шторы высвечивалась молния. На какие-то несколько секунд, происходящее в своей комнате, а вернее не происходящее ничего, девушка увидела откуда-то сверху, словно вторая Лефа расположилась на люстре: … вот изломанный силуэт Лефы на краю дивана, по вертикали базилик, дальше – шторы - окно. А потом адский звук, брызги стекол, воды, яркий свет, и очертания девушки над разбитым горшком с базиликом.Лефа плакала, нет, она кричала, в буквальном смысле захлебываясь своими слезами, которые шли  в унисон с ливнем. Запахи земли из горшка и еще живого базилика, одуряющие звуки дождя и просто целого мира, которые теперь свободно проникали в комнату Лефы через разбитое окно, что-то разломали в девушке. Что-то такое гигантское, от чего она сейчас задыхалась. Ком эмоций и чувств стремительно раскатывал себе дорогу и мог в любой момент перекрыть девушке кислород. Но чем отчаяннее Лефа рыдала, тем быстрее этот ком разлетался на множество маленьких комьев, и она продолжала дышать.Обида, ненависть, злость, любовь, страх, отчаяние, жалость, радость – и еще тысяча оттенков этих чувств разом вырвались наружу. И давно ушли в прошлое те люди, поводы, ситуации, которые когда-то должны были вызвать эти эмоции, но так и не смогли. О многих Лефа сейчас просто не помнила и, наверное, уже никогда не вспомнит. Но сами чувства были как никогда настоящие, живые, сильные. Скованных, спрятанных и парализованных годами, сейчас их уже не возможно было остановить.Она пришла в себя от холода: в ее комнате свободно гуляли ветер и пока еще слабые лучи солнца. Вторым чувством после холода, был дикий голод. Базилик так и продолжал лежать на полу все еще живой. Девушка из последних сил собрала землю в глубокое блюдце, заново посадила туда оставшиеся побеги, и наконец, полила их. Потом срезала пару маленьких веточек, нашла на кухне кусочек хлеба, посыпала его солью, налила стакан воды, все это расположила на подносе и пошла на балкон.Стояло зябкое, свежее и чуть мокрое утро 1 июня. Лефа сидела на старом деревянном скрипучем стуле и маленькими порциями ела свой завтрак. Она беспечно и  громко смеялась, редкие прохожие внизу вопросительно поднимали голову. Кто-то из соседей тоже очевидно вышел на шум. На какие-то секунды Лефе вдруг стало не по себе, и она по старой привычке собралась спрятать свою радость. Но потом рассмеялась еще громче, перекинулась через перила балкона и закричала удивленному прохожему: «Доброе утро. Я вас люблю!». Она даже толком не видела его лица. Но чувствовала, что любит, и не только его. А очень многих – даже тех, которых никогда не встречала и, может быть никогда, не встретит. Завтрак на балконе завершился, и Лефа пошла возвращать себя в мир – раздвинула шторы, подключила все вилки к розеткам, нашла телефон и позвонила. Мир загудел вокруг девушки своим привычным шумом. А она наслаждалась его музыкой. Играла пятая симфония Бетховена/ silence/
1

Москва

Мой город. Удержать в себе его цвет, запах, не забыть, какой он на ощупь, когда пяточками по тротуарам, мостовым, газонам много-много километров. Когда не спим в нем только мы и несколько фриков, на самом деле много фриков и мы одни из них. Я никогда никуда не могу найти дорогу, ты по нелепому совпадению тоже. Поэтому проходим по очереди по каждой, у нас нет адреса, только желание идти. Посмотри, как меняется небо. Такие нежные цвета, а сейчас... Уже совсем другие, кусочек солнца... Май. - Какая глупость, - говоришь ты и смеешься. Ты не смотришь на небо. Только на меня. А я вижу все вокруг, каждую деталь и всех редких людей впитываю в себя, пропускаю молекулами. Девушка на Чистых прудах выкидывает цветы, в урну чайные свежие розы. Я хочу подбежать, но останавливаюсь во многих метрах. Кажется, так надо. Обида? Желание утаить чей-то подарок? Ненависть? Это ее выбор. Она закуривает. Ветка сирени. Так хочется отдать ее девушке, которая курит. Но ты берешь меня за руку и мы идем дальше, мы бежим и сталкиваемся лоб в лоб с плотными ароматами травы, акаций, яблонь и, конечно, сирени. Это город только наш, 6 утра. Мы не хотим останавливаться ни на секунду иначе мысли, ненужные никому мысли нас догонят. А это значит в совсем разные стороны. - О чем думаешь? - спрашиваешь ты, задыхаясь. Я морщу лоб. А ты испуганно просишь: Нет, не надо. Мы прекрасно знаем, что скоро метро и там наши разные ветки. Москва. Мы прощаемся, ты все понимаешь. Но теперь я точно вернусь. Моя-твоя свобода: мы все поделили, упаковали одиночество каждого и бережно убрали. 
0

Бангкок

Каждый раз тут заново учишься дышать, особенно после моря. По--рыбьи открываешь рот, заглатываешь что-то кипящее, обжигающее... Потом в панике оглядываешься вокруг в поисках хотя бы иллюзии воздуха: вентилятора или кондиционера. Находишь - и это обычно первая радость от встречи с любимым городом. Свободно дышать.Ну, здравствуй Бангкок. А дальше сбрасываешь с себя старую шкурку, покупаешь на Каосан роад самую дурацкую футболку  на свете: Same Same, невообразимой расцветки шаровары и бонусом глупый счастливый вид. Все, что было до, начинает казаться игрой воображения, и ты легко забываешь об этом. Настоящий ты с настоящей улыбкой на улицaх с фальшивыми Armani, Lacoste и  Louis Vuitton. Все на своих местах, так и должно быть. Фастфудное чудовище McDonalds напротив  макашников с вкуснейшей едой за 2 доллара, соседство вставных челюстей и презервативов в торговой лавке,  река Чао Прайя и люксовые яхты  с туристами в шезлонгах, буддийские монахи и проститутки в одной гондоле. "Значит, не потонем" - шутит моя попутчица, размещаясь рядом с монахом. Ее вежливо останавливает тайская гетера: " Ему нельзя сидеть с женщинами". И мы плывем все вместе, во всем этом  котле, в котором варится история  человека. Ни плохого, ни хорошего, живого, настоящего человека. А вечером в тебе уже так много любви к этому городу и ко всему миру, к этому вавилонскому аду и раю, что ты отпускаешь тук тукера, выходишь раньше своей остановки и идешь, километр за километром, впитывая в себя Бангкок, надежно упаковывая в памяти его аромат: жаренного чеснока, немножко топливных паров, рыбы и конопли. Ночью этот город уже вьет из меня веревки, подсылая торговцев с самым бесполезным товаром в мире: деревянными музыкальными лягушками. В прошлые встречи с Бангкоком я держалась, но сегодня это случилось и пала броня. Женщина с магической улыбкой, она проводит палочкой по макушке лягушки, такой гипотетический стрекот... ...2 часа ночи, на Каосан прибывают и убывают бэкперы со всего мира, торговые ряды продолжают продавать, пиво Чанг, наконец, начинает пьянить, свежий улов жарится на грилле, музыка  из разных кафе слилась в одну мантру о "don't worry", 7/11 неустанно продает связь с миром. Только зачем?) Если для этого достаточно приехать в Бангкок. А я сижу с своей лягушкой, глупой улыбкой и слушаю самый мелодичный стрекот во вселенной. Счастье можно купить. Мне оно обошлось в пять долларов. 
3

Дорога

Не смотреть вниз, ни миллиметра вперед, мерзнут руки. Но остается замереть всем существом. Не страшный сон, красивый мир, где солнце льется – слепит глаза, и на веревке я… «Все будет хорошо, без паники» -  так говорят всегда. Одна повисла между гор, пустое сиденье рядом. Канатная дорога сломалась. На секунды растянут час, и мысли-штампы толпятся плотно. Кому отправить смс? Я так хочу найти этот номер – огромный список, пролистывать можно долго. Я пролистаю, но не найду его, на случай если всё.Чуть дальше еще одна пара сидений, еще один человек, я смотрю ему в спину и хочу чтобы он оглянулся, кричу: мне нужно видеть глаза, чьи-то глаза и что-то постоянно ужасно скрипит, нас не возможно достать – все,очевидно, рухнет. Вопрос: когда? Ну, пожалуйста, обернись, сними наушники, слушай меня. Не чувствую пальцев, почти смешались с железом.Я хочу жить – это правда, и умирать ужасно страшно, ни на что не ответив. Какая белая пустота: я пробегала финиш, не зная старта.А человек услышал, наконец, и развернулся, чуть не упал. Мы кричали против ветра и говорили очень долго, он едва не сломал себе шею, но упорно смотрел мне в глаза. Человек был в два раза старше и тоже не хотел умирать, у него было чуть больше ответов, и он уже отправил смс. Да, на тот номер, которого не было у меня. Он едва двигал замороженными губами, и каждый раз я видела: ему было больно сказать для меня слово. И я так боялась, что он замолчит. Я задавала вопросы, я говорила обо всем, что приходило мне в голову, я произносила то, о чем никогда не знала, я вытягивала из него жизнь, которую торопилась прожить.У человека была большая семья, машина, собака и дом: он летом косил газон, а зимой чистил снег. А еще он ходил на работу и приносил деньги, и они строили баню, собирались купить вторую машину. В пятницу ему разрешали пить, а в субботу он жарил мясо.  В воскресенье была уборка, и  он обычно разбирал гараж. Он любил заниматься сексом утром, а жена его ночью. Поэтому делали это редко. Как правило, раз в неделю, по средам то утром, то  ночью.С друзьями они играли в хоккей каждый четверг. По вторникам у человека был телевизорЯ уже почти ничего не видела, и все казалось большой пропастью. Очень быстро стемнело. Человек, который сидел ко мне спиной и выворачивал шею, чтобы я видела его глаза, скрылся. Я знала, он по-прежнему смотрит на меня. Но теперь только был его голос: он кричал шепотом, а я слышала и понимала: все еще здесь, наша жизнь.Понедельник – самый свободный и самый страшный. Он не знал, чем занять себя: ходил на работу, возвращался домой, но все было пусто, не было цели, не было точки и центра, только кусочки – самые разные, не складывались – ужас. Пережить понедельник и тут же забыть, а дальше по плану. Чужому.Его сбила с толка ее челка: она закрывала почти пол лица. Странная девочка переходила мост – ее хлестал уродливый ветер, снег не пускал и вставал стеной. Но она была всем довольна и ела пломбир.Уже потом он узнал, что у девочки большие проблемы с горлом. Он потом вообще о ней все узнал. Он так думал и не знал ничего.Девочка смешала все дни, он забыл, из чего состоит неделя и время.Он думал, что справится: взрослый и мудрый – умеет думать, но девочка его растоптала. Невольно просто прошлась, касаясь слегка, все стерла. Она не хотела, ей было все равно.Он думал, проснулся  и начинает жить.Мы умирали. Это было так очевидно и просто: мы отдавались морозу почти добровольно. Страх на усталость: обмен состоялся. Чуть было жалко себя и только.Я слушала сказку, уходя из яви. Они пробыли долго вместе, он спокойно ушел из дома, он забыл, что жил раньше. А девочка не его ждала, она никого не ждала, и гуляла всегда одна. И все-таки он держал ее за руку какое-то время. Она сразу сказала «на время», и призналась, что очень замерзла.Девочка забрала все тепло, но по-прежнему мерзла: иногда улыбалась и как будто чего-то искала, по ночам убегала, но всегда возвращалась. Постоянный и дикий страх был бесконечно с ним, он понимал, что не отдаст, но знал, что потеряет. И потерял рассудок: он резал вены поперек. Каждый день, ощущая боль, он знал, что живой.Она не ушла. Осталась с ним: ей было жалко, она не могла найти и думала все оставить, себя оставить и быть счастливой с ним.Он просыпался ночью, и не верил, что она рядом: слушал дыханье, долго смотрел. Ночи проходят, она по-прежнему рядом, всегда одинаково дышит и никуда не уходит. Дни проходили, ничего не менялось. Он думал снова жениться, ходил в суды разводиться и снова считал календарь.А девочка училась быть с кем-то: жарила рыбу, чистила лук, резала пальцы – не плакала. У нее давно не было слез, улыбалась без чувств. А была ли девочка? Праздный вопрос.Вечерами они сидели вместе : он что-то читал, смотрел кино – она не делала ничего и, кажется, стала забывать… Очень хотела забыть, чтобы больше не уходить.Ему стало скучно, а ей все равно. Он вернулся в свой дом, к жене и собаке, его ждали дети. Ее - никто. Она получила свободу и ночью ушла как раньше всегда.  Плакала – снова слезы и новые чувства. К кому-то – не знала…. Хотела найти.Мы забыли о холоде и о том, что висим над пропастью. А я уже не могла кричать: едва шевелились губы. Мужчина замолчал, казалось надолго. Я думала навсегда. Я плакала, я тоже должна была  вспомнить, кого-то вспомнить. Не могла.- Я знал, что убиваю. Но думал, что привыкнет. Она жила со мной, ее тело, руки были рядом, но мертвые глаза – такая пустота съедала каждый день. Я отпустил ее искать. Найдет – расскажет. Обещала. Я умираю – как жаль – хрипел мужчина.Он больше не сказал ни слова. Нас спасли. Его похоронили  - я продолжаю жить, я ищу.
0