В моменты исторических катаклизмов, вроде вспыхнувшей сейчас войны на Ближнем Востоке, часто вспоминаются и цитируются строки Ф. Тютчева из стихотворения «Цицерон» (1830): «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». И вправду поэт считает, что «блажен»? Или через всё это короткое стихотворение проскальзывает глубокая ирония?
Ирония «Цицерона»
«Цицерон» обычно связывают с Июльской революцией во Франции, свергнувшей Карла X; Тютчев, в ту пору дипломат в Мюнхене, переживал европейские потрясения как современник и свидетель. «Минуты роковые» — это революционная волна 1830 года, а Цицерон и закат Римской республики — историческая параллель.
Цицерон
Оратор римский говорил
Средь бурь гражданских и тревоги:
«Я поздно встал — и на дороге
Застигнут ночью Рима был!»
Так!.. Но, прощаясь с римской славой,
С Капитолийской высоты
Во всём величье видел ты
Закат звезды её кровавой!..
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие,
Как собеседника на пир;
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был —
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!
Образованный читатель 1830-х знал, чем обернулось для Цицерона это «блаженство». Его настигли, когда он пытался бежать. Голову и руки, которыми он сочинял и писал свои речи против Антония, — отрубили и выставили на ораторской трибуне Форума. По рассказу Плутарха и других античных авторов, Фульвия, жена Марка Антония, исколола язык мертвого оратора булавками. «Закат звезды её кровавой» — не просто метафора: это буквально кровь проскрипций, гражданских войн и самого Цицерона.
И тогда смысл стихотворения переворачивается. Когда Тютчев говорит «блажен» — читатель уже знает о страшной участи этого «блаженного». «Заживо, как небожитель, из чаши их бессмертье пил» — каждое слово здесь ловушка и коварство. Заживо — а уже мертвец. Небожитель — а голова выставлена на Форуме. Бессмертье — и позорнейшая из смертей.
Это структура трагической иронии: зрителю известен финал до того, как герой произносит свои гордые слова. Эдип клянётся найти убийцу — а мы знаем, что убийца он сам. Цицерон «допущен в совет всеблагих» — а мы знаем, что его язык исколют булавками.
Тютчев — не наивный романтик, но трагический ироник, который полагается на осведомленность читателя. Проблема в том, что позднейшие читатели это знание утратили — и стали цитировать «блажен» как похвалу «интересным временам».
Ирония, которую мало кто считывает, — что это: просчет автора или читателя? Но ведь и строфу Пушкина «Блажен, кто смолоду был молод» тоже не все прочитывают до конца, до подлинного смысла.
Двусмысленность «блаженного»
Слово «блажен» изначально несет в себе двойной заряд. С одной стороны — высокий церковнославянский регистр, то есть благословен, преисполнен благодати: «Блаженны нищие духом», «Блаженны плачущие». С другой — бытовое «блаженный» в значении юродивого, простака, дурачка. Образованный читатель слышал оба обертона, и поэты пушкинской эпохи активно играли на этом двуголосии.
Грибоедовское «Блажен, кто верует, тепло ему на свете!» (1824) — ирония открытая: «блажен» здесь почти синоним «блаженненького», глупца. Пародируется евангельский стиль, но смысл перевёрнут: вера здесь — не добродетель, а удобное самообольщение.
Пушкин в восьмой главе «Евгения Онегина» (1830) разворачивает целую оду «блаженству»: «Блажен, кто смолоду был молод, / Блажен, кто вовремя созрел...» — но стоит дочитать до строк «в тридцать выгодно женат», «кто славы, денег и чинов /Спокойно в очередь добился», и смысл переворачивается. «Блажен» оказывается приговором конформизму. В интернете эти строки цитируются десятки тысяч раз, почти всегда одобрительно — якобы как мысль самого Пушкина. Ирония утрачена. И это — урок для читателей Тютчева.
Можно привести и другие примеры. «Блажен незлобивый поэт...» Н. Некрасова — здесь ирония даже не скрывается.
А. Блок и трагическая ирония
Самое знаменитое и притом восторженное цитирование из Тютчева — в статье А. Блока «Интеллигенция и Революция» января 1918 года, в ту же пору, когда писались «Двенадцать» и «Скифы»: «Мы, русские, переживаем эпоху, имеющую немного равных себе по величию... Вспоминаются слова Тютчева» (и дальше цитата: «Блажен, кто посетил...», прямо из второй строфы, минуя Цицерона).
Но все-таки Блок добавляет: «Те из нас, кто уцелеет, кого не “изомнёт с налету вихорь шумный”, окажутся властителями неисчислимых духовных сокровищ». Оговорка: «Кто уцелеет». Блок уже догадывается, что «высокие зрелища» бывают смертельны для зрителя. И в самом деле: через три года, в 40 лет, Блок умер, убитый этими «роковыми минутами»: от истощения, голода, тяжелой депрессии и нервного срыва. Вспомним и о том поколении, от имени которого он повторял это «блажен»: Гумилёв расстрелян, Есенин повесился, Маяковский застрелился, Мандельштам погиб в лагере, Цветаева повесилась. Так в иную эпоху усиливается иронический призвук тютчевских строк. «И заживо, как небожитель, / Из чаши их бессмертье пил»? Смертные, из чаши смерти.
Важно не только то, вкладывал ли Тютчев в своё «блажен» скрытую усмешку и догадывался ли Блок, чем обернётся его революционный восторг. Есть голос сильнее, чем голоса поэтов, — назовём его судьбой, провидением, историей. Это он придает слову «блажен», какова бы ни была интенция поэтов, горький, перевёрнутый смысл. И если не иронию самого Тютчева, то мы все равно слышим в его стихах трагическую иронию — самой судьбы. И странно было бы нам сегодня повторять «блажен», не вкладывая в это слово тех двоящихся смыслов, которыми его наделила история.