Все записи
14:09  /  4.11.14

3062просмотра

Лермонтов и лето

+T -
Поделиться:

(запоздало-юбилейное)

У Пастернака есть стихотворение ("Любимая, молвы слащавой...", 1931), где слава, вопреки обычному представлению о ней, определяется не как возвышение, а как укоренение, "почвенная тяга". Соответственно поэты приравниваются к природным стихиям, с которыми как бы рифмуются их имена:

Теперь не сверстники поэтов,

Вся ширь проселков, меж и лех

Р и ф м у е т  с  Л е р м о н т о в ы м  л е т о

И с Пушкиным гусей и снег.

        Вот эта выделенная строка издавна тревожила меня своей загадкой. С Пушкиным все проще, никакой рифмы на самом деле нет, зато есть конкретная, все объясняющая отсылка к "Евгению Онегину": "на красных лапках гусь тяжелый, задумав плыть по лону вод, ступает бережно на лед". С Лермонтовым - наоборот: есть обусловленная начальной рифмой ("ле-ле") возможность сближения, но повисает она в пустоте. Причем тут лето? где оно у Лермонтова?

        Действительно, у Лермонтова нет ни одного стихотворения с летним названием или зачином (типа "Летний день" или "Летняя прогулка", как "Зимнее утро", "Зимняя дорога" - пять "зим" у Пушкина). Но изменив, благодаря пастернаковской строчке, фокус взгляда, вдруг видишь, что лето у Лермонтова - везде, что оно и не замечалось-то раньше лишь потому, что обширнее конкретной темы: не одно из пейзажных времен, а несменяемый фон, на котором развертывается вся жизнь лирического героя. Жар, зной, страсть, жгучие слезы, раскаленный взгляд, полуденное небо, пустыня духа...  Не только пейзаж, но и портрет у Лермонтова - и тот исполнен летнего колорита: "Прозрачны и сини, Как небо тех стран, ее глазки; Как ветер пустыни, И нежат и жгут ее ласки. И зреющей сливы Румянец на щечках пушистых, И солнца отливы Играют в кудрях золотистых". "Нарядна, как бабочка летом". "Как небеса, твой взор сверкает Эмалью голубой". Лето привходит в человеческую плоть и кровь.

         Да и пейзажи лермонтовские - не бытописательны, в них лето - категория мистическая и символическая. "В полдневный  жар в долине Дагестана...", "Когда волнуется желтеющая нива..." Тут лето - не время действия, а вечность пребывания: то ли рай, сияющий, как летний день, то ли ад, пекущий, как летний зной, но пейзаж метафизический, потусторонний, данный как постоянный удел для души. Все проходит - остается только вечный полдень, тот час, на котором замерли часы в недрах мироздания. Иногда - выжженная пустыня, иногда - волнующаяся нива, но всегда - солнце над головой, полдень дня и полдень года. И даже Бог является ему в образах лета:

Когда волнуется желтеющая нива,

И свежий лес шумит при звуке ветерка,

И прячется в саду малиновая слива

Под тенью сладостной зелёного листка;

...Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе,

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу Бога!....

        Поразительно, что у этого русского поэта - ни одного зимнего стихотворения, ни намека на метель или вьюгу, никаких морозных утр или мглистых вечеров. Одна только одинокая сосна, одетая ризой сыпучего снега, да и та - в переводе из Гейне, да и та - тоскующая по "далекой пустыне", "горючему утесу" и "прекрасной пальме".

        Из всех русских поэтов Лермонтов, по природному мироощущению, самый "инородный" и, воистину, "заброшенный к нам по воле рока", только гибельного для него самого. "Смеясь, он дерзко презирал Земли чужой язык и нравы, Не мог понять он нашей славы..." ("Смерть Поэта"). Да ведь это, гневно обращенное к убийце Пушкина, выстрадано о самом себе: "Ни слава, купленная кровью, Ни полный гордого доверия покой, Ни темной старины заветные преданья Не шевелят во мне отрадного мечтанья" ("Родина"). И любит он Родину "странною любовью " - не "суровую зиму", не "смиренную осень", но лето в разгаре, дымок спаленной жнивы, в степи кочующий обоз, южный край России. Конечно, по-другому, противоположно, чем Дантес, Лермонтов был чужим этой стране - он не убивал русского поэта, он сам был убит. Но эта несовместимость, выразившаяся в смертельном поединке, была не случайна: как Пушкин убит иноземцем, так Лермонтов - своим, словно в нем самом было что-то иноземное: "смех", "дерзость", "презрение",  в которых Лермонтов обвиняет Дантеса, - ведь это мотивы мартыновского мщения самому Лермонтову.

        Как писал о Лермонтове Дмитрий Мережковский, это единственный "несмирившийся" поэт в России, не склонившийся перед морозом, печалью, равниной, не впавший в "светлую грусть" и умиротворенную хандру - но оставшийся несвершенным порывом и несмиренным вызовом. Отсюда и пожизненная, да и посмертная верность его лету. Он и погиб в полдень года, 15 июля, в разгар грозы, под зубцами гор, вписав навеки в свою судьбу те огненные разряды, которые рвались в нем, рвались вокруг, разорвали его.

        Так что не только созвучием первых слогов, но и жизнью, творчеством, смертью Лермонтов зарифмован с летом. В русской поэзии он остается неостуженным жаром, и жизнь его была так коротка, как только лето бывает в России. Но даже и несмиренность - еще не вся глубина летнего в Лермонтове. Порою в своих стихах он достигал высшего умиротворенья, но не ценой угасания, зимнего протрезвления, а мерой небывалого накала. Образ умиротворенья Лермонтов тоже находил в летнем сне, покое, том замирании, которое не тождественно зимней смерти, ибо исходит не из небытия, "холодного сна могилы", но из полноты жизненных сил. Это покой Абсолюта, постигнутого как вселенский зной, мировой огонь, не "вспыхивающий и угасающий мерами" (Гераклит), но достигающий белого, божественного накала, в котором расплавляются и сливаются все цвета. Не белизна охладелого снега, но белизна раскаленного полдня - вот "мудрость Лермонтова", противостоящая "мудрости Пушкина" (как понял ее (Михаил Гершензон). Не остывание изначального огня, чтобы в льющейся и охлаждаемой речи добывалась красота кристаллических оледенелых форм, - но всесжигающий, не оставляющий даже пепла огонь:  "из пламя и света рожденное слово".

 

Комментировать Всего 11 комментариев
(запоздало-юбилейное)

С такой любовью трудно опоздать) Спасибо!

Эту реплику поддерживают: Lucy Williams

"Из пламя и света"

Любопытный комментарий этой грамматической ошибки Лермонтова:

"Приведем рассказ редактора журнала «Отечественные записки» А. А. Краевского: «...„А кстати вот тебе новое стихотворение“, — Лермонтов вынул листок и подал мне. Это было «Есть речи — значенье...». Я смотрю и говорю: «Да здесь и грамматики нет — ты ее не знаешь. Как же можно сказать «из пламя и света»? Из пламени!» Лермонтов схватил листок, отошел к окну, посмотрел. «Значит, не годится?» — сказал он и хотел разорвать листок. «Нет, постой, оно хоть и не грамматично, но я все-таки напечатаю». — «Как, с ошибкой?» — «Когда ничего придумать не можешь. Уж очень хорошее стихотворение». — «Ну черт с тобой, делай, как хочешь», — сказал Лермонтов».

В воспоминаниях писателя и журналиста И. И. Панаева, находившегося в это время в кабинете Краевского, подтверждается этот рассказ и подробнее интерпретируется одна деталь: Лермонтов пытался исправить центральную строку: «...обмакнул перо и задумался. Так прошло минут пять. Мы молчали. Наконец Лермонтов бросил с досадой и сказал: „Нет, ничего нейдет в голову. Печатай так, как есть, сойдет с рук...“» (Воспоминания. С. 308)."

"Пламя" принадлежит особому типу склонения, куда входят только десять слов на "мя". Более распространен другой тип склонения существительных среднего рода, где в род. пад., действительно, окончание "я". "Моря", "поля", "горя". Так что у лермонтовской ошибки есть своя языковая логика. "Из моря и света рожденное слово". 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Потому Лермонтов, видимо, и решил, что сойдет с рук. Действительно, сошло. 

Лермонтов среди тех немногих, кто определяет и изменяет историю русского языка, Алеша. Сошло с рук не ему, а как раз Краевскому. Впрочем, последний почувствовал это, потому и напечатал...

"Что же, подумал Лермонтов, надо бы выправить, но ведь я один из тех немногих, кто определяет историю русского языка. А черт с ним, пусть печатают. Эпштейн с Аркадьевым мне и не такое простят." И действительно, так и вышло. Вот ведь история какая. 

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

"Да к чему же тогда и вольность поэтическая..."

Да ведь и Пушкин не к тому ли написал, что не любит, когда без ошибок? Вот Лермонтов, поди, и подумал—Пушкин без ошибок не любит, дай-ка подпущу кой-чего. 

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

Не всегда….

Не сияет на небе солнце красное,

Не любуются им тучки синие (это из Калашникова)

Ещё зимы...

Над Москвой великой, златоглавою,

Над стеной кремлевской белокаменной

Из-за дальних лесов, из-за синих гор,

По тесовым кровелькам играючи,

Тучки серые разгоняючи,

Заря алая подымается;

Разметала кудри золотистые,

Умывается снегами рассыпчатыми,

Как красавица, глядя в зеркальце,

В небо чистое смотрит, улыбается.

Уж зачем ты, алая заря, просыпалася?

На какой ты радости разыгралася?

Спасибо за эссе - замечательные наблюдения и "смелые рифмовки"!..

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Михаил Эпштейн