«Король Лир» Бутусова в театре Вахтангова начинается задолго до третьего звонка: актер Сергей Волков (Эдмонд) выходит на сцену и начинает гримироваться. Зрители тем временем рассаживаются, многие не обращают на него внимания… Но те, что замечают процесс преображения актера в героя кровавой драмы – пойманы, они втягиваются в повествование, перенастраиваются, раньше всех выключают телефоны, выключаются из своей жизни, чтобы подключиться к Шекспиру. Еще в одном спектакле Юрия Бутусова «Бег» на сцене долго сидит Серафима Владимировна Корзухина (актриса Екатерина Крамзина) - и до, и после начала действия. Она нервически трясет ногой, чем превентивно вводит в тряску зрительный зал.
В постановке МХТ «Дамасобачка» тот же прием: Анна Сергеевна и Гуров сидят на сцене-подиуме прямо на полу и смотрят друг на друга, пока зрители ищут свои места. Это довольно долго и хочется, чтобы герои скорей заговорили. Напряжение растет. И когда действие начинается, зритель ощущает, какая долгая история отношений у этих двоих. И какое взаимное притяжение.
Я заранее знала, что спектакль экстремально-экспериментальный. Среди действующих лиц ЕЕ муж и ЕГО жена. Те, кому Чехов слова не давал. И еще психолог, на приеме у которого как бы находятся все четверо.
Чеховские полутона в спектакле превращаются в яркие акценты. А история любви – в Дело об измене с будто реальными действующими лицами. Если кто сам изменял или кому изменяли, живо тут всех и узнает, как родных.
Гуров
Волков моложе своего персонажа и вообще он молод, но как писали в прошлом веке «уже хорошо знаком театральной общественности». И «Дмитрий Дмитрич» он убедительный и волнующий. Веришь тому, что у Чехова сказано про героя: «…во всей его натуре было что-то привлекательное, неуловимое, что располагало к нему женщин». Что было, то было.
На приеме он ведет себя несколько развязно, в речи слышатся интонации современного мужчины, которого поймали с поличным, уличили в измене и ему вроде должно быть стыдно, но нет! Вся ситуация ему скорее льстит, и он бравирует. Даже заигрывает с залом. Напрямую обращается к сидящим в первом ряду, и непонятно - выходит он в этот момент из образа или нет. Волков физиологически органичен в этой (а может, любой) роли. Такой он гуттаперчевый весь, встроенный в драматургию, растворяющийся в ней. И все в нем играет и вибрирует - от волос на макушке до кончика ботинка. Хорош, гад.
Мадам Гурова
Дарья Юрская пугающе точна в образе той самой важной женщины с темными бровями, которая «считала себя мыслящей, а мужа называла Димитрием». И весь бэкграунд, прописанный Чеховым, читается в ее фигуре, жестах, репликах. А с другой стороны, она воплощение обманутой жены - с ее уязвленностью, сарказмом, горечью и воздеванием рук. Жены, которая несмотря ни на что хочет знать подробности измены, мазохистски хочет знать «как это было»… Ей больно, но она просит сделать еще больней.
Фон Дидериц
Кирилл Власов играет в хорошем смысле типичного рогоносца, ошалевшего от факта измены: пытается скрыть, насколько уязвлен, как ему тяжело и страшно, издевается над Гуровым, ненавидит его, ненавидит жену и не знает, что делать дальше. А впрочем, тоже хочет знать подробности.
Подробности как раз в тексте Чехова, в том, что «от автора», он произносится актерами и заменяет все театральные приемы, отвечающие за создание атмосферы. Из реквизита только стулья. Из декораций – ничего.
Напротив меня в первом ряду сидели три пожилые женщины. Выражение лиц у всех троих – вылитые бабки у подъезда или присяжные на процессе по делу об измене. Они сидели, поджав губы, что вкупе с обстановкой на подиуме делало происходящее еще больше похожим на суд. И да, если бы инсценировался именно суд, было бы понятно, к чему вся эта дача показаний. А так, с какой целью психолог пытает этих четверых вопросами, никого не интересует.
Чтобы что? Пытка ради пытки.
Анна Сергеевна
Если допустить, что происходящее это все же суд, то очевидно, что суд этот над Анной Сергеевной. Сама-то она себя приговорила сразу. Ей плохо, стыдно, она себе отвратительна. И в этом и заключается основная проблема и драма - то ли по Чехову, то ли в этой трактовке так получилось. И вот это чеховское «Что-то в ней есть жалкое все-таки» вполне читается в образе, созданном актрисой Полиной Романовой. Правда, сама Полина, что называется, косая сажень в плечах, какая уж тут «невысокого роста женщина». Где твоя «тонкая, слабая шея», Анна Сергеевна? Казалось, что она подхватит Гурова на руки и закружит по сцене, а в заключительной сцене может предпринять и что-то более решительное. Это противоречит роли жертвы, которую Анна Сергеевна сама на себя взвалила. И основательно сбивает с восприятия конфликта.
От трюка с арбузом все три «присяжные» из первого ряда пришли в восторг: наконец-то происходит энергичное! А я все думала, как трактовать концовку и не могла справиться с совершенно нетеатральным переживанием: такой хороший костюм извалял…
«Роман c дамой из порядочного круга – процедура длинная. Во-первых, нужна ночь, во-вторых, вы едете в Эрмитаж, в-третьих, в Эрмитаже вам говорят, что свободных номеров нет, и вы едете искать другое пристанище, в-четвертых, в номере ваша дама падает духом, жантильничает, дрожит и восклицает: «Ах, боже мой, что я делаю?! Нет! Нет!», добрый час идет на раздевание и на слова, в-пятых, дама ваша на обратном пути имеет такое выражение, как будто вы ее изнасиловали, и все время бормочет: «Нет, никогда себе этого не прощу!» Bce это не похоже на «хлоп – и готово!».
А. Чехов, из письма А. Суворину, 1891
Обложка: фото Александры Торгушниковой