Московская культурная жизнь завела новый роман — с прошлым: выставки и целые праздники всё чаще оборачиваются ретроспективой.
Оказывается, прошедшую эпоху можно не только разглядывать, но и примерять на себя. Такую возможность предоставил особняк Смирнова на Тверском бульваре: за его дверями, между романской гостиной, египетским залом и готическим кабинетом, шёл бал — реконструкция дворянского вечера 1870–1880-х годов, устроенная по случаю 18-летия исторического общества «Бал в русской усадьбе». Его организовали совместно с Санкт-Петербургским Пушкинским фондом, проектом «Волшебная флейта. Творческая Школа Николая Попова» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив.
Дресс-код не оставлял места для приблизительности. Дамы — в платьях с турнюром, той самой конструкцией, что придаёт силуэту сзади решительный объём; господа — во фраках, при жилетах, перчатках и даже тростях. «Если брать русскую классику, это Анна Каренина, — объясняет мне председатель общества Алексей Семилеткин. — Вот эта эпоха — платье с турнюром».
Восемнадцать лет его общество занимается, по собственной формулировке, возрождением русской бальной культуры: здесь учат историческим танцам, шьют костюмы, ставят причёски и — что важнее прочего — преподают бальный этикет.
Именно этикет Семилеткин считает делом принципа, а не декора. «Если человек надел костюм, сделал причёску, но ведёт себя как на современной дискотеке — ощущения совершенно не те ни у него, ни у гостей», — говорит он, и в этой фразе слышна вся философия затеи.
Реконструируют тут всё, от кроя до кухни, с самозабвением, которое легко принять за милое сумасшествие, — пока не заметишь, что люди и вправду шьют шнурки для лорнетов и знают, чем мазурка Сорья отличается от обыкновенной. Порядок вечера был выверен по учебникам эпохи. «Бал открывался полонезом, — перечисляет Семилеткин, — потом французская кадриль из шести фигур, потом полька, а потом уже флейта».
Флейта — и есть главный сюжет этого вечера. На один-единственный час в особняк привезли музейный экспонат: подлинную флейту, принадлежавшую Александру III и Николаю II. Её хранитель, Вадим Вольфсон, чья «Книжная галерея» возит подобные инструменты по стране, объясняет, зачем редкость вынули из витрины. «Инструмент должен звучать, он не должен храниться где-то в тиши. Любой музыкальный инструмент должен жить. Это как машина должна ездить», — говорит он. Отсюда и правило, которое Вольфсон вывел для этой флейты: она должна звучать всюду, где бывал её августейший владелец. «И в Камероновой галерее она звучала, и в Екатерининском дворце, и в Кремле». Императорский бал в этот маршрут вписался безупречно — «прекрасная рифма», как он выразился.
Провенанс у инструмента и правда литературный. Флейта 1883 года, петербургской фабрики Циммермана; хранил её Фёдор Степанов — учитель Николая II по флейте и родоначальник русской флейтовой школы. «Есть архивное свидетельство, что Николай дал на ней два концерта в Царском Селе — именно как флейтист», — уточняет он. Слоновая кость от игры неизбежно трескается, поэтому Степанов в своё время сам заделал одно отверстие и пробил новое — так искусно, что флейта, к удивлению знатоков, играет по сей день.
Играть на ней почти невозможно: аппликатура уникальная, известная разве что самому инструменту. Поэтому «Аве Марию» Шуберта, которую в тот вечер исполнила юная Евгения Шубина, Вольфсон без тени преувеличения называет подвигом. «Она репетирует, приезжает ко мне в музей, садится и репетирует, репетирует, репетирует. И вот сегодня, слава богу, всё состоялось замечательно», — рассказывает он с той гордостью, с какой говорят о собственных детях.
А дальше был вечер, ради которого, если верить хозяевам, всё и затевалось. После флейты — снова танцы: вальсы, кадрили, польки, мазурки, а под занавес котильон, который в старые времена умел растягиваться на целый час. Между фигурами работали салоны — мужской и женский, где за чашкой кофе или чая полагается перевести дух, и музыкальный, где пели романсы на стихи Пушкина. И тут Семилеткин проговаривается о главном. «С одной стороны, главное — это танцы. Но, если честно, главное — это общение. Ты можешь танцевать, можешь не танцевать, но приходишь на бал, чтобы заводить знакомства», — признаётся он, и вся церемониальная строгость вечера вдруг оборачивается очень человеческой историей о том, что люди во все эпохи ходят друг к другу за одним и тем же.
Честность — вообще сильная сторона этих реконструкторов. Ни Семилеткин, ни его дамы в безупречных турнюрах не притворяются, будто и впрямь перенеслись в 1870-й. «Мы не можем на сто процентов реконструировать ту эпоху — люди всё-таки были другие, и воспитание другое», — говорит он спокойно, без малейшего сожаления. Задача скромнее: собрать картинку, максимально похожую на ту, и передать дух вечера, а не выдать копию за оригинал.
И в этом есть своя правота. Флейта, которой полтора века, снова поёт «Аве Марию»; люди, родившиеся на сотню лет позже нужного, кланяются и приседают в книксене; а прошлое, вопреки всем оговоркам, на пару часов действительно оживает — ровно настолько, насколько инструменту хватает сил не замолчать. Как и просил Вольфсон: главное, чтобы звучало.