Вы более двадцати лет работали хореографом и фитнес-инструктором, то есть постоянно — с телом. Потом пришли в психологию. Что тело знало о человеке такого, чего не знает психология? И что, наоборот, оказалось для вас открытием, когда вы начали работать с психикой?
Тело — это живой архив всего нашего опыта. То, что психика не способна переработать в данный момент, она вытесняет в тело. Когда я наблюдала, что может тело, чего ещё не осознаёт психика, я видела, как эмоции буквально живут в разных зонах. Плечи расслабляются — и человек начинает чувствовать, что здесь у него действительно жили страх, напряжение, ответственность. Расслабляется область таза — и женщина понимает, что здесь у неё была запакована сексуальная энергия под запретом. Тело всегда знает больше и хранит больше тайн, чем психика, чем то, что мы реально осознаем.
Открытием для меня стало знакомство с психосоматикой, с германской новой медициной, с трудами неврологов еще с 1800-х годов. Вся психосоматика начиналась именно с врачей, с неврологов, а потом уже пошли другие доктора, которые вышли за пределы традиционной медицины и зашли в сторону психиатрии и психологии. Для меня это было мощным осознанием: нет случайных заболеваний, нет случайных симптомов. Есть четкая логика автоматического мозга. Связка психика — мозг — орган, психика — мозг — тело абсолютна и всегда. Сегодня я могу, смотря на симптомы и диагнозы человека, точно сказать, в каком психологическом внутреннем конфликте он сейчас застревает. Это то, какие двери мне открыла профессия психолога. Но психология — это одна большая профессия с множеством узких специализаций. У меня их сегодня порядка одиннадцати официальных и больше неофициальных, где просто сертификаты. Потому что работа с клиентом — это область смежных знаний, не только того, как устроена психика, но и многих других.
Вы работаете на стыке психологии и психосоматики — с онкологическими пациентами, спортсменами, предпринимателями. Где для вас проходит граница между психологической работой и медицинской? Как вы понимаете, что дальше — не ваша территория?
Я бы не стала проводить границу, а наоборот, сказала бы, что в каких-то местах нам нужна командная работа. Например, если я работаю с вопросами анорексии, здесь есть точные красные флаги, где не место для психотерапии, а в первую очередь нужна фармакологическая помощь. Нужно привести девочку, женщину — анорексией, как правило, заболевают женщины и девушки — в баланс, стабилизировать. Когда состояние стабилизируется на уровне тела — потому что анорексия одна из самых опасных в зоне риска среди всех прочих заболеваний, — только потом идёт работа психотерапии. Поэтому здесь я бы говорила не про границы, что это не моя зона, а как раз про стык, где нужна медицинская помощь. Когда мы это чётко понимаем, например, в вопросах депрессии — а депрессия бывает разная, состояние бывает разное, — в чём мы точно нужны друг другу, так это в хорошей, правильной диагностике со стороны врачей. Потому что мы не врачи, мы не можем на ощупь сказать, что в теле конкретно происходит. Когда я понимаю, что конкретно в теле происходит, по выпискам, тогда я точно могу понимать, с чего начинать с человеком. Но везде мы упираемся в то, что там, где у человека нет ресурса и он находится в зоне риска — суицидальные вопросы, угроза себе и другим, — и то, насколько сохранена критика психики и тест с реальностью. Вот там стык идет как раз работы совместной, а не разграничения, потому что главной чертой всё-таки будет психотерапия.
Вы объясняете, как состояние компании связано с личностью владельца, и говорите о бессознательных системных законах в бизнесе. Приведите пример — как психосоматика владельца проявляется в том, что происходит с его компанией?
Здесь я проведу несколько параллелей. Человек управляет любым бизнесом. Бизнес не существует без человека. А человек — существо абсолютно биологическое, психологическое. Человек может быть точкой масштаба своего бизнеса, а может являться дверью-ограничением. О чём я говорю? Если у самого владельца бизнеса не простроены внутренние бессознательные программы отношений с деньгами, с работой, с собой — сколько ему можно, сколько нельзя. Если у него внутри есть бессознательные страхи и переживания: страх масштаба, страх денег, страх видимости. Нам на поверхности кажется, что люди, занимающиеся бизнесом, большими предприятиями, владельцы — они такие хорошо знающие, что они хотят и куда идут. Но ещё раз скажу: человек, который не знает себя, — им начинает управлять бессознательное. И тогда это сделки, которые вроде бы должны состояться, но каждый раз срываются. Тогда я вижу определенные повторяющиеся паттерны, сценарии, которые он не видит. Это неумение договариваться, потому что всё тело транслирует переживания, страх или избыток кортизола, который выражается в нервном голосе. А это будет считываться как неуверенность или давление, где его не должно быть. И весь этот психосоматический спектр — связь психики, мозга и тела — напрямую влияет на бизнес: будет ли текучка кадров, будет ли масштабирование, как бизнес будет жить — от кризиса к кризису или более спокойно процветать.
Вы работаете там, где «высокая цена» — кризис, болезнь, спорт, бизнес. Что помогает лично вам не выгорать, когда чужая боль и чужие решения проходят через вас постоянно? Не техники для клиентов, а именно ваши способы.
У меня очень большой объём работы: я не только частный психолог с плотным графиком личных терапий и групповых программ, я ещё и преподаватель. Преподавательская деятельность — хороший переключатель. Но лично мои привычки, которые помогают замедлять кору головного мозга и ассимилировать всё, с чем я встречаюсь в работе, — это прогулки по парку. Это моя традиция. Я обязательно гуляю по парку, утром и вечером. Когда я гуляю медленно, смотрю, как падают листья, особенно осенью, я прямо чувствую, как у меня начинает замедляться кора головного мозга, и мне становится хорошо. Это и общение с коллегами — профессиональная супервизия. Я могу снимать профессиональную изолированность, потому что наша профессия достаточно одиночная. Мы держим конфиденциальность, не имеем права разглашать, кто к нам приходит. Но конфиденциально, без имён, мы можем выгружать в профессиональных кругах то, с чем встречаемся. И самое главное, чтобы не выгорать, я дозирую «сложных» клиентов. Это клиенты в кризисе, в зоне риска, суицидальные. Я таких беру, но всегда дозированно, потому что психологи, работающие с онкологией, с людьми в остром кризисе, работают с собственной психикой. Нашей психике тоже нужен выдох, чтобы всё это переработать.
В спортивной психологии много говорят о «настройке на результат». А что делать, когда результат недостижим — травма, проигрыш, конец карьеры? Как вы работаете с тем, что нельзя исправить?
Здесь вы, скорее всего, имеете в виду кризис переосмысления. Это кризис смыслов, очень мощный. Если спортсмен отождествлен со своей профессией, если у него идентификация идет только через «Я — спортсмен», для него это серьезный вызов. Рушится всё: жизнь была выстроена вокруг спорта, карьеры, это единственная опора. Тогда работа будет долгая, глубокая, основательная. На что мы работаем? Во-первых, это горевание, процесс отпускания всего того, что было. Обязательно переработка всего опыта — и положительного, и отрицательного. Второе — постановка новых доминант, новых целей в жизни, смыслов. Здесь уже вопросы не целей, а смыслов. Мы работаем с мышлением, с видением себя, мира и того, что лежит в жизни. Жизнь не заканчивается на спорте, она не заканчивается вместе с травмой. Это новая трансформация, новая идентификация себя. Особенно если это касается тела — серьёзные травмы, потеря конечности, — здесь мы работаем с принятием себя, своего тела, с принятием новой идентичности. Это и социализация, если требуется, потому что всё индивидуально: что за случай, что за спортсмен, есть ли у него круг поддержки. Здесь будет много чувств, которые не дают выйти за пределы стыда, личного поражения. Для многих травма воспринимается как личный провал. Работа идёт смысловая, глубокая, местами экзистенциальная.
Вы преподаете и супервизируете коллег. Что чаще всего не понимают психологи, которые приходят к вам за супервизией? И есть ли что-то, что вы принципиально не берете в работу — ни с клиентами, ни с супервизируемыми?
Здесь смотря какие психологи. Если это студенты-психологи, то там вопрос не столько непонимания, сколько много личной тревоги, страхов, переживаний, что не помогут, что навредят. И ещё пока не совсем корректное восприятие профессии. Супервизия у меня всегда с элементами фасилитации. Помимо обратной связи по процессу терапии с клиентом, я еще и обучаю, если вижу пробелы в знаниях. Поэтому здесь скорее не про то, что они не понимают, а про то, где у них поднимается личная тревога, где они не видят, что уже слились с клиентом. Чаще всего это происходит из личной тревоги.
Есть ли что-то, что я принципиально не беру в работу? У меня одиннадцать официальных специализаций и много дополнительных сертификатов, поэтому сложно сказать, что я не беру принципиально. Но есть один критерий: если я вижу, что человек находится в состоянии субпсихоза или психоза, либо у него очень шаткая структура психики, проблемы с восприятием, тестированием реальности, много параноидальных качеств — я понимаю, что здесь нужна длительная хорошая терапия. И конечно, я всем не подхожу. Если я вижу, что у нас с клиентом не складывается терапевтический альянс — бывает редко, но бывает, — я не беру. И что я точно не беру в супервизию: если я вижу, что психологу нужна не супервизия, а личная терапия, я сразу об этом говорю и в супервизию таких психологов не беру.
Вы работаете с онкологическими пациентами. Это та территория, где слова «всё будет хорошо» звучат почти кощунственно. Что вы говорите человеку, которому не можете обещать хорошего исхода?
Мы, кризисные психологи и онкопсихологи, никогда не говорим «всё будет хорошо». Это определенное табу. Потому что мы элементарно не можем этого обещать. Но не говорим, что всё плохо. Что я говорю человеку, которому нельзя обещать хорошего исхода? Это всегда индивидуально. Если это онкобольной на паллиативной стадии, это всегда смысловая, экзистенциальная работа. Непростая. Это называется сопровождение, когда мы понимаем, что ресурсы на минимуме, что действительно уже нечем помочь. И знаете, это не потому, что он с чем-то не справляется. Это всегда читается внутри человека, когда у него не осталось цели — для чего. Когда человек не понимает, для чего, силы расходуются очень быстро. Если я понимаю, что у человека осталось совсем немного ресурсов, здесь всегда работа со смыслами. Это умение отпускать, прощать, пересматривать, доделывать какие-то дела по возможностям, закрывать свои истории. Непростая работа, потому что много эмоций, идёт переосмысление всей жизни: что успели, что не успели. Горевания много. Но потом это уже история со смыслами, экзистенциальная. Наша задача — чтобы в итоге у человека было внутреннее умиротворение. Это сложно и требует определенной специализации, подготовки. Внутреннее спокойствие твоё, широкое мировоззрение и устойчивость являются главной базой для такого клиента.
Блиц для моей героини
1. Назовите главный миф о вашей работе.
Главный миф о нашей работе — что психологи кому-то что-то должны. Очень часто звучит: «А ты же психолог, да?» И всё, что после этого говорится, обычно и есть миф.
2. О чём в вашей сфере не принято говорить вслух?
Это вопросы этики. Нам вслух не принято обсуждать клиентов с именами и фамилиями. Мы между разговором за чашкой кофе никогда не обсуждаем клиентов. Это всегда определенное закрытое пространство. Но если глубже зайти на кухню психолога — о чем вслух не принято говорить, так это о собственных страхах психолога, его переживаниях, стыде. Особенно если у психолога есть ограничивающие убеждения по поводу денег и ему неловко. Это большая тема.
3. Если бы вы могли изменить одну вещь в своей профессии — что бы это было?
Я бы не хотела ничего менять, потому что не представляю, что могла бы поменять в этой профессии. Но моё большое внутреннее желание и рекомендация — чтобы в этой профессии были люди-специалисты, люди, которые не просто по внутреннему наитию находятся в ней, а которые действительно обучаются, компетентны, но самое главное — с большим сердцем и душой к человеку. Это скорее мои пожелания, а не ответ на вопрос, что бы я хотела поменять в самой профессии, потому что она прекрасна. Да, она сложная, многогранная, но она прекрасна.