Вы работаете с семьями. Что чаще всего мешает людям услышать друг друга — и что в этом общего у всех пар, независимо от возраста, достатка и образования?
Основная причина большинства конфликтов в паре — борьба за свою правоту: «Я хочу, чтобы было по-моему», и каждый отстаивает именно свое желание.
На самом деле, неважно, о чем спорит пара: о воспитании детей, о том, куда поехать отдыхать, или о том, что одному партнеру не хватает внимания. В основе конфликта часто один и тот же вопрос: чье желание мы будем выполнять? Чьи условия будут главными?
Например, один партнер говорит: «Мне не хватает твоего внимания», а второй отвечает: «Мне нужно отдохнуть, мне хочется побыть одному». И здесь нет человека, который обязательно прав, а второго, который неправ. Есть две разные потребности, которые нужно каким-то образом совместить.
Задача пары не в том, чтобы выяснить, кто прав, а кто виноват, а в том, чтобы договориться: где мы можем уступить друг другу, где можем найти компромисс, а где каждый все-таки будет настаивать на своем.
В семейной психологии есть темы, о которых говорить особенно трудно — измены, насилие, развод. Что для вас самое сложное в работе с этими темами — не для клиентов, а именно для вас?
Да, развод и измена — это сложные темы. Человек находится в кризисной ситуации, ему очень больно, и он идет с этой болью к психологу.
Эмоционально для меня это вполне выносимая работа. В этом, собственно, и суть работы психолога — разделять чужую боль и контейнировать чужие чувства.
Сложность начинается в тот момент, когда человек приходит с запросом: «Я хочу измениться, чтобы он или она ко мне вернулась». Ни один психолог не возьмет такой запрос в работу именно в таком виде.
Наша задача — помочь человеку прожить развод, восстановить свою самооценку. Не избавиться от боли — это невозможно. Скорее сделать так, чтобы рана со временем затянулась: шрам останется, но он уже не будет мешать человеку жить дальше, строить новые отношения и с уважением относиться к самому себе.
С насилием дела обстоят немного по-другому. Когда женщина действительно страдает от физического насилия, она скорее идет в кризисный центр, к родственникам, в полицию. К психологу с таким запросом обращаются реже. Но иногда я узнаю о насилии уже в ходе консультации, когда женщина пришла совершенно с другим вопросом.
Сложность начинается тогда, когда клиентка сама не видит в происходящем ничего страшного или предосудительного. Женщины часто говорят: «Я сама его довела», «Он был пьяный», «Я его спровоцировала».
Чисто по-человечески хочется ее спасти и объяснить, что это неправильно. Но психологи не дают прямых рекомендаций и советов. Мы работаем через терапевтические вопросы, беседу, диагностику, чтобы клиент сам пришел к осознанию. Потому что когда человек сам приходит к какому-то решению, это его решение. А если он просто следует совету, всегда остается большой соблазн переложить ответственность за результат на того, кто этот совет дал.
Поэтому моя задача и сложность в таких случаях — через терапевтический процесс привести клиентку к осознанию того, что физическое насилие неприемлемо и иногда может привести к фатальным последствиям. У меня для таких случаев есть специальная памятка: телефоны доверия, контакты кризисных центров для женщин, слова поддержки, а также печальная статистика того, чем иногда заканчивается домашнее насилие.
Но кроме физического насилия есть еще эмоциональное и финансовое. И здесь тоже моя задача — помочь человеку увидеть происходящее. Например, излишний контроль — это ограничение свободы, а постоянная критика — не мотивация.
Я начинаю работать с этим тогда, когда вижу, что клиенту самому дискомфортно. Когда человек говорит: «Я потерял себя», «Я не знаю, где хорошо, где плохо, где правильно». И когда выясняется, что этот дискомфорт возникает из-за постоянной «обратной связи» от близкого человека.
Но самая большая сложность для меня — когда я вижу, что насилие происходит над детьми.
Иногда родители выбирают очень жесткий, я бы даже сказала жестокий, тип воспитания. И говорить родителю: «Вы неправы», — неправильно и некомпетентно ни с какой стороны. Если вы скажете практически любому родителю, что он неправильно воспитывает своего ребенка, он предъявит вам тысячу весомых аргументов, почему он это делает. И вы очень быстро станете для него врагом номер один.
Моя задача — увидеть, почему человек делает именно так, почему он выбрал такую модель воспитания, и провести для него своего рода психологический ликбез. Потому что существуют нормы детской психологии: нормы сна, учебной нагрузки, отдыха. Иногда уже эти знания позволяют человеку немного ослабить свои ежовые рукавицы.
Вот это, пожалуй, самое сложное для меня. А работать с человеческой болью от измены или развода — это моя работа. Я знаю, что если клиент дошел до психолога, у него гораздо больше шансов вернуться к эмоционально стабильному состоянию. Он не просто впадает в роль жертвы и не приходит за тем, чтобы его пожалели. Он хочет найти решение и приходит за решением.
Приходилось ли вам отказывать паре в работе — потому что понимали, что запрос не ваш или что терапия не поможет? Как вы это объясняете?
Пары приходят к психологу не только тогда, когда у них назрел развод, произошла измена или они зашли в тупик. На самом деле пары приходят ко мне и для того, чтобы найти свой стиль воспитания детей, понять, что они делают неправильно. И очень приятно видеть, что не только мама хочет исправить ситуацию с ребенком, но и папа заинтересован в этом.
Но в основном, конечно, пары приходят, когда у них какая-то кризисная ситуация.
Особенность семейной терапии в том, что у пары должен быть один запрос на терапию, хотя бы один общий вектор движения. Например, один партнер думает, разводиться ему или нет, а второй хочет сохранить семью. С такими запросами можно работать, потому что один партнер точно хочет сохранить семью, а второй хотя бы на 50 процентов готов рассматривать такую возможность. И здесь уже есть с чем работать.
А вот когда один партнер уже решил для себя, что он разводится, но хочет сделать развод менее болезненным для второй половины и именно для этого пришел к психологу, такой запрос я, к сожалению, не беру.
Во-первых, ни один разрыв не может пройти абсолютно экологично. Многие пары говорят: «Мы хотим остаться друзьями, например, ради детей». Но что это значит с точки зрения психолога? Иногда один человек чувствует свою вину за разрыв и поэтому соглашается поддерживать хорошие отношения, встречаться, отвечать на сообщения «Как дела?», ставить смайлики. А для второго это остается шансом все вернуть, шансом продолжать оставаться на связи.
Это иллюзия, которая рано или поздно рухнет. И тогда боль от разрыва окажется просто отложенной болью.
Еще нередкий случай — когда один приходит на терапию, а второго, что называется, привели за ручку. Он на самом деле не заинтересован в работе с психологом, просто присутствует на консультации.
В таких случаях я честно говорю, что не вижу, что человек заинтересован в терапии, и спрашиваю, почему так происходит. Тогда выясняется, что человек либо для себя уже все решил, либо не видит проблемы, либо не верит в психологическую помощь, либо я лично не подхожу ему как психотерапевт.
И это очень важно. Психолог должен вам подходить: вас не должен раздражать его внешний вид, голос, возраст или пол. Эти нюансы на самом деле тоже важно учитывать. Не только компетенция психолога, но и такие, казалось бы, мелочи влияют на доверие и на то, состоится ли терапевтический альянс.
Когда пара слышит такую честную обратную связь, дальше происходит один из нескольких вариантов развития событий. Либо незаинтересованная сторона включается в работу, либо честно говорит: «Мне не нравится этот психолог, я бы хотел другого специалиста». Либо в терапии остается только тот, кто действительно заинтересован и видит проблему.
Бывало ли так, что вы сами меняли свое профессиональное мнение под влиянием практики? Как вы переживали этот пересмотр?
Я практикую больше десяти лет, и, конечно, моя терапевтическая позиция по некоторым вопросам за это время поменялась.
Когда я только училась, нам говорили, что клиентов после 60 лет мы в терапию не берем, потому что изменения уже невозможны. Считалось, что человек в этом возрасте уже сформировал свой взгляд на мир, установки, принципы, отношение к другим людям и не готов что-то менять.
Таких клиентов в основном направляли к психиатрам, а те рекомендовали медикаментозную поддержку, потому что считалось, что уже ничего нельзя изменить.
Сейчас все изменилось. Люди не воспринимают свой возраст, каким бы он ни был, как точку невозврата и повод смириться с тем, что ничего менять уже нельзя.
Люди после 60 лет ведут активную, насыщенную жизнь, продолжают работать, строить отношения, заниматься социальной жизнью. Более того, именно в этом возрасте возникают новые задачи.
Дети выросли и ушли из дома, и супруги впервые за много лет остаются друг с другом один на один. Иногда выясняется, что их много лет объединяли в основном дети. И тогда возникает кризис пустого гнезда.
Кто-то понимает, что хочет заново выстроить отношения с супругом, потому что теперь у них появилось время друг для друга. А кто-то, наоборот, понимает, что всю жизнь сохранял брак ради детей, а теперь дети выросли и больше нет причины продолжать эти отношения. И человек впервые дает себе шанс на другую, более счастливую жизнь.
Люди после 60 лет также хотят по-новому выстраивать отношения со своими детьми и внуками. Старые установки и принципы уже не работают. Взрослые дети стали гораздо более психологически подкованными, умеют отстаивать свои границы и свои интересы и иначе смотрят на отношения со своими родителями.
Поэтому взрослым родителям тоже становится интересно обращаться к психологу, чтобы научиться выстраивать отношения с психологически подкованными детьми.
Что помогает лично вам сохранять устойчивость, когда чужая боль — предательство, потери, сложные выборы в семье — проходит через вас постоянно?
Этим психолог и отличается от подруги или близкого человека.
Мы видим боль клиента, даже если сам человек привык казаться сильным. Иногда люди выбирают такую позицию — всегда быть сильными, всех поддерживать. И им просто негде получить поддержку, либо им стыдно казаться слабыми.
Увидеть эту боль и одновременно увидеть, какой молодец каждый клиент, который дошел до меня, — вот что помогает мне сохранять устойчивость.
Я испытываю большое уважение к клиенту даже тогда, когда он плачет, не знает, что делать и ему очень больно.
Когда человек приносит свою боль другому человеку, у того, кто слушает, естественно, возникает желание помочь, спасти. Иногда мы не знаем, что делать, и это, конечно, тоже бывает страшно и больно.
Но терапевт смотрит на эту боль с уважением. Именно уважение к судьбе клиента, к его событиям позволяет удерживать терапевтическую позицию и не скатываться в желание жалеть и спасать клиента.
Если бы вы могли изменить одну вещь в том, как в России устроена помощь семьям, — что бы это было?
На самом деле в России достаточно хорошо устроена помощь семьям. У нас есть кризисные центры для женщин, центры социальной помощи и поддержки населения, где работают психологи, есть специалисты, которые помогают семьям.
Мне хотелось бы, чтобы было больше социальной рекламы и информации о том, что обращаться к психологу с проблемами — это не стыдно. Это не про слабость и не значит, что с вами или с вашей семьей что-то не так.
Когда у нас что-то болит, мы не занимаемся самолечением, а идем к врачу. И это гораздо эффективнее, чем пытаться самостоятельно справиться с проблемой. С психологией примерно так же.
Я считаю, что своевременное обращение пары к семейному психологу — это не гарантия того, что брак сохранится. Но это в разы увеличивает шансы пары на взаимопонимание, на принятие хорошего совместного решения и на исправление той или иной проблемы.
Блиц для моей героини
Назовите главный миф о вашей работе.
Очень распространенный миф: у детского психолога обязательно должны быть дети, а у семейного психолога обязательно должен быть муж и никаких разводов.
На самом деле психологи никогда не используют собственный опыт как основу для психотерапии. Профессиональная этика, например, не позволяет психологу в период собственного развода брать клиентов с запросом на развод — как раз для того, чтобы не проецировать свой собственный опыт.
Только после личной терапии, когда у психолога проходит так называемая острая, горячая фаза неприятного события, он может брать клиентов с подобными запросами.
Академических знаний, профессионального опыта и супервизии достаточно для того, чтобы специалист работал с тем запросом, на котором он специализируется. Собственный опыт — это скорее бонус.
Конечно, если у психолога есть дети, он может как будто нутром понимать какую-то боль или проблему родителя и посмотреть на ситуацию глазами клиента. Если семейный психолог сам пережил развод, он может лучше представить, о какой пустоте или боли говорит клиент. Но при этом он точно так же знает, что из этого состояния можно выйти и что выход у каждого свой.
Психолог никогда не будет давать советы и проецировать свой опыт, рассказывая клиенту, как это было у него. Клиент вообще может не знать всех обстоятельств личной жизни своего психолога.
Поэтому, когда вы выбираете себе психолога, ориентируйтесь на его специализацию, опыт, отзывы. Сейчас есть социальные сети — можно посмотреть, что специалист пишет на ту или иную тему, и сделать свои выводы. А дальше — сходить к психологу и понять, подходит ли он лично вам.
О чем в вашей сфере не принято говорить вслух?
Вслух мы никогда не говорим, например, про деньги: сколько денег тратим на свое образование, супервизию, личную терапию.
Кстати, про личную терапию мы тоже не очень говорим, потому что существует такой миф, будто психолог обладает такими знаниями, что может сам себе помочь, а его собственная жизнь течет как по маслу — без конфликтов, разочарований и негативных эмоций.
Но нет. Психолог — живой человек. Мы влюбляемся, расстраиваемся, терпим неудачи, наши дети тоже иногда капризничают, устраивают истерики и плохо учатся.
Психолог — живой человек. А наша нейтральная позиция и наше нейтральное лицо, которые мы предъявляем клиенту на сессии, появляются как раз благодаря личной терапии и обучению.
Потому что мы должны оставаться контейнером для плохих эмоций, боли и разочарований наших клиентов. Клиенту должно быть где все это разместить.
Если вы бы могли изменить одну вещь в вашей профессии, что бы это было?
У меня прекрасная профессия. Она сложная, иногда эмоционально тяжелая, но прекрасная.
Но за годы практики я наблюдаю одну вещь: некоторые люди вместо того, чтобы пойти к психологу, идут учиться на психолога.
И иногда мне хочется, чтобы обязательная личная терапия начиналась еще до обучения профессии и продолжалась во время практики.
Потому что невозможно по-настоящему работать с чувствами другого человека, если ты совершенно не знаешь, что происходит с твоими собственными.
Психологу тоже приходится разбираться с собой. Просто это часть профессиональной ответственности.
Я специально не стала «улучшать» ваш текст до стерильного журнального языка. Здесь оставлены ваши «ежовые рукавицы», «привели за ручку», «чисто по-человечески хочется спасти», «нутром понять» — именно они создают ощущение живого человека, а не обезличенного эксперта.