Я выросла в среде, где народный танец — это что-то из категории «культурная программа на корпоративе». Ансамбль в красивых костюмах, быстрые движения, аплодисменты. Красиво, но немного далеко. Примерно так я воспринимала лезгинку — как эффектный номер с кавказским колоритом.
А потом я случайно наткнулась на видео, где молодой танцор объяснял, почему в парном кавказском танце мужчина и женщина никогда не касаются друг друга. Не потому что так красивее и не потому что так принято на сцене, а потому что случайное прикосновение к женщине исторически считалось покушением на её честь.
Я поняла, что совершенно не понимаю того, на что смотрю.
Для тех, кто здесь впервые: «Голос за кадром» — мой авторский цикл разговоров с людьми из разных профессий. Я — Анна Громова, редактор и журналист, в прошлом продюсер Первого канала, номинант ТЭФИ. Меня интересуют люди, которые видят привычные вещи иначе и могут объяснить это так, что ты начинаешь смотреть на мир другими глазами.
До этого выходили разговоры с тревел-блогером Акбаром Арыковым, графическим дизайнером Вероникой Кузякиной, PR-специалистами Анной Шаверни и Ксенией Шаверской, IT-инженером Артёмом Кузнецовым, influence-маркетологом Алёной Фроловой, основателем строительной компании Ярославом Никитиным и психологом Катей Сокол.
Сегодня — Умар Суриев. Он начал танцевать в десять лет в Иркутске, в четырёх тысячах километров от Кавказа. Сейчас живёт в США, состоит в Международном совете по танцу при ЮНЕСКО и в Европейской ассоциации фольклорных фестивалей, судит международные конкурсы и заканчивает книгу о кавказском народном танце. В 2024 году получил премию United Talents Award, в феврале 2026-го — первое место на фестивале в румынском Араде. Я попросила его объяснить, что именно происходит в лезгинке и почему это важно даже тем, кто никогда в жизни её не танцевал.
Про танец как язык и культурный код
Вы говорите, что лезгинка — это язык. Что именно она «говорит» тому, кто умеет читать — и что теряет человек, который видит в ней просто красивый танец?
Человек, который не знаком с этим языком, воспринимает танец как развлечение и теряет саму суть того, чем лезгинка является — моделью поведения, образом жизни народа. Тот, кто знает этот язык, видит целую историю и способен дойти до самого глубокого смысла: лезгинка — это кодекс чести, воспитание и законы поведения в отношениях между мужчиной и женщиной, в бою, в обществе.
Есть движения или элементы, смысл которых большинство зрителей не считывает, хотя они принципиально важны?
Смысл заложен абсолютно в каждый элемент, просто зритель чаще считывает лишь общую картину. Лезгинка построена на адатах — традициях и нормах, которые определяют, как человек должен вести себя в обществе.
Прямая осанка, выверенная походка, фиксированный взгляд, строгое положение рук, отсутствие случайных движений...
Всё это отражает характер, дисциплину и ответственность, то есть то, как человек должен держаться в любой жизненной ситуации.
В парном танце между мужчиной и женщиной запрещён любой физический контакт, потому что по традиции женщина неприкосновенна и даже случайное прикосновение к ней считается покушением на её честь. Дистанция в парном танце позволяет мужчине выразить интерес и внимание, но с уважением и без нарушения личных границ.
Как традиционный танец меняется, когда выходит на большую сцену — что в нём неизбежно упрощается?
В традиции каждое движение ограничено рамками и нормами поведения. На сцене эти ограничения ослабляются, потому что задача меняется: передать зрителю культуру и быт народа так, чтобы характер народа, их правила и обычаи были понятны максимальному числу людей.
Для этого танец делают более ярким, зрелищным и запоминающимся. При такой задаче культурного обмена глубокий внутренний смысл неизбежно упрощается ради того, чтобы хоть что-то донести до тех, кто никогда не жил внутри этой традиции, и избежать изменений в таком случае не получится.
Про миграцию и то, как место влияет на восприятие
Вы танцевали в Иркутске, на Кавказе и в Чикаго. Как публика в каждом из этих мест смотрит на один и тот же танец?
Разница зависит от того, какое отношение зритель имеет к танцу и к культуре, из которой он вышел. На Кавказе танец — часть общей культуры.
Там от того, как ты танцуешь, зависит то, как оценят твою личность, это не развлечение, а демонстрация того, кто ты есть.
В Иркутске лезгинку воспринимают как культурное наследие кавказских народов, и зрителя интересует сам танец и его зрелищность — сколько эмоций и энергии ты как артист смог передать.
В Чикаго процент людей, знакомых с кавказским танцем, минимален, поэтому лезгинка воспринимается с чистого листа и каждый зритель формирует впечатление по личным ощущениям. Кто-то вглядывается в каждое движение, кто-то пытается понять настроение, кто-то начинает интересоваться историей народа.
Что происходит с культурной идентичностью человека, который вырос вдали от родины — она слабеет или становится острее?
Каждый случай индивидуален, но в основном чем дальше от родины, тем сильнее желание сохранить свою культуру. Когда ты находишься внутри неё постоянно, многие вещи начинаешь воспринимать как само собой разумеющееся.
Например, у нас на родине почтительно относятся к старшим
Когда живёшь вдали и перестаёшь видеть это качество в людях вокруг, начинаешь больше дорожить им и беречь свою культуру в целом. Расстояние делает осознанным то, что раньше было просто фоном.
Про сохранение традиции
Вы пишете книгу о кавказском танце. Традиция обычно живёт в живой передаче — от учителя к ученику. Что вообще можно зафиксировать на бумаге, а что неизбежно теряется?
На бумаге можно зафиксировать контекст и внутреннюю логику — почему движение устроено именно так, почему взаимодействие между партнёрами построено на дистанции, почему пространство организовано определённым образом. Это попытка описать танец как мышление, а не как инструкцию, потому что если этого не сделать, через время останется только форма — красивая, но лишённая причин, по которым она существует.
Что касается того, что теряется — это живое ощущение передачи.
Книга не заменяет учителя, который показывает движение и ты чувствуешь его в теле, не передаёт интонацию, поправку, взгляд. Поэтому я пишу не инструкцию, а контекст — дополнение к живой передаче, а не её замену.
Вы состоите в Международном совете по танцу при ЮНЕСКО. Что реально делают такие организации для сохранения нематериального наследия — и где граница между сохранением и музеефикацией?
Международные организации помогают традиции становиться видимой за пределами своего региона. При этом всегда есть риск превратить живую культуру в фиксированную форму, потому что живая традиция всегда изменяется, даже если кажется неизменной.
Если культура перестаёт меняться, она становится музейным объектом, даже если продолжает активно исполняться. Граница очень тонкая: важно документировать, не замораживая, сохранять смысл, а не только форму.
Про экспертизу и оценку
Вы судите хореографов на международных конкурсах. По каким критериям можно оценивать искусство, в котором нет единого стандарта?
Стандарт существует, он просто не формализован. Я оцениваю не сложность и не эффектность, а степень понимания. Можно идеально воспроизвести форму и не понимать её смысла, и это всегда видно — в теле, во взгляде, в движении.
Есть разница между человеком, который выучил движения, и человеком, который знает, откуда они взялись.
Первое видно сразу, второе — только опытному глазу, и опыт со временем формирует устойчивые критерии.
Чему кавказский танец может научить человека, который никогда его не танцевал — есть ли в нём что-то универсальное?
Универсальное в лезгинке — не в движениях, а в состоянии человека, который владеет собой. Собранность, контроль, уважение к пространству и к другому человеку — это категории, которые считываются вне любого культурного контекста.
Лезгинка — это система воспитания, облачённая в форму танца, и в этом смысле она говорит с любым человеком независимо от того, знает ли он, что такое Кавказ. Она говорит о том, как быть человеком в присутствии другого человека, а это уже не про танец — это про жизнь.
Фото обложки: Serap Sağbaş / Pexels