Часу в шестом вечера, когда солнце зашло за дымчатые облака, всё вокруг потемнело, сделалось тихо и пусто, как бывает только в конце июля. Река Уча, к которой я спустился один, текла почти неподвижно; ее вода, тяжёлая и тусклая, точно старое стекло, отражала низкое небо. Длинные плети темно-зеленых водорослей вызывали сомнамбул и русалок и посреди черного омута где-то совсем рядом громко плюхнулся в воду жирный селезень хохлатой чернети.
На противоположном берегу, у самого спуска, стояли ивы — старые, растрёпанные ветром, с поникшими плакучими ветвями. Одна из них, надломленная ещё прошлой зимой, всё глядела в воду, все рассматривала своё отражение, думала о чём-то давнем и уже ненужном.
Откуда-то, издалека до меня донеслось звуки большой трассы, проходящего пассажирского скорого, ленивое мычание коровы — все эти звуки проплыли над рекой и утонули в сыром воздухе. Как будто их и не было. Стало опять тихо. Лишь изредка в прибрежных кустах тревожно вскрикивала неведомая мне птица и смолкала, испугавшись собственного голоса.
Пахло мокрой травой, немного рыбной речной сыростью и ещё чем-то терпким — не то полынью, не то осенью, которая уже стояла где-то недалеко, за холмами Сергиева Посада, и терпеливо и спокойно ждала своего часа. А там и зима.
Я стоял на деревянных тонких мостках, смотрел на чернозеленую, гладкую воду, и вдруг почему-то вспомнилась давнишняя, кем то оброненная в разговоре фраза: «Ничего не происходит». Ничего не происходит. И слава Богу!
