Leonid Zlobinskiy

Максиму Ковальскому

Моего друга поперли с работы И не было бы больше заботы, Но у моего друга высока капитализация мозга, И за это он получил розги, Розги с хлыстами по спине больно, И Власть осталась довольна, Что появился вновь погорелец от Власти, А сама Власть удовлетворилась в сласти, От своего скудного деяния, и ветхого одеяния… И не понятно, кто прав в этой истории? Но мой друг, став героем на их территории, Давал интервью открыто своим коллегам, И слывет до сих пор человеком смелым… Но на носу праздники для шизоидов, И страна вымрет и затаится, Так на время, на короткий срок, для таблоидов, А друг мой любимый будет лежать на диване, Отмахиваясь «Властью» от внезапной мухи, И от залезшей под грудь депрессухи, На своей любимой двойке: диван – потолок, И только редко за окнами стукнет молоток, Соседа, так для напоминания и просто для бреда, Присутствующего в жизни друга, И только в этот момент он поймет, что жена – подпруга, Близка и в любви, а все друзья – это глупость, Такая же, как и ВЛАСТИ тупость, Уволить моего друга – трусость, который ныне герой - Печорин, И такс мой Кузя – этим очень доволен… Голландия, Декабрь 2011      
0

И это все о нем...

Маленькое кафе, расположенное на центральной площади северного Голландского городка Алкмаар. Воскресное утро, начало Февраля. Плац перед большой католической церковью пуст. Сейчас в бывшем храме находится музей сыра. В летнее время здесь, проходят представления сырных торгов. В этот период огромное количество туристов и местных голландцев из соседних городков приезжает сюда, дабы посмотреть и окунуться в сырную историю Голландии. Редкие утренние прохожие в поисках уютных кафе и маленьких ресторанчиков. Утро, плавно переплывающее в день. Двенадцать часов по полудню. Я сижу возле окна, отодвинув не первой свежести занавеску, наблюдаю за площадью и красивыми серо зелеными стенами каналов, которые окружают площадь по периметру. Трудно представить, что если бы не эти каналы, то и не существовало бы этой площади, этой церкви и Голландии, как страны в целом. Творение рук человеческих, каналы - как вены в наших руках изрезали маленькое королевство вдоль и поперек. Поля, городки, села, города,  - все в каналах, мостах и дамбах.
0

Снегопады в ЕС

Ситуация достаточно банальна (по своей сути). Вылетев с задержкой из Голландии (Амстердама) в Берлин, с небольшой задержкой в два часа, я планировал вернуться на следующий день домой, вечерним рейсом. А получилось все совсем не так, как я предполагал. Опоздавшие поезда, обильные снегопады, и даже самоубийцы на немецких железных дорогах, все это отодвинуло мое возвращение домой на сутки. За эти несколько суток я переосмыслил себе, что такое Польша, кто такие немцы - проводники, опаздывающих и застрявших, не весть где,  поездов. Может быть, у меня будет больше времени, и я напишу подробнее о своей командировке в маленький и загодачный Польский городок Пила, а сейчас я хочу поделиться своим стихотворением, написанным на перегоне между Берлином и Познанью, в восемь часов утра. И даже видео, с утренним Польским солнцем...(а стих мне по хвастунишечьи, нравится, т.к. четко воссоздает картинку того самого утра, по пути в Познань).
4

Мой ДэРЭ....

У меня случился очередной ДэРэ. Стукнуло 47. Такой, чуть выше среднего, возраст. Ко мне неожиданно приехал товарищ из Москвы (Сашка Иванов), поломав сбалансированные планы. Подарил очень дорогой подарок (Breitling for Bentley), от которого я онемел, т.к. никто и никогда мне ничего подобного не преподносил. Подарил и все время заглядывал мне в глаза, пытаясь понять мою реакцию. А я ничего не мог сказать, поскольку не было подобного опыта. Хлопал глазами и молчал, думая, что мой вид и так говорит обо всем.   Позже мы сели за стол, тесным семейным кругом: жена, сын, близкий сотрудник, товарищ (Сашка), его девушка (Катя) и конечно же мой рыжий такс Кузя, но под столом...   Все начали говорить всякие добрые слова в мой адрес (по кругу). И вот когда очередь дошла до моего тринадцати летнего сына, родившегося в Голландии (это важно для дальнейшего повествования и понимания), он достал из заднего кармана своих потертых джинсов, мятую бумаженцию и начал читать (оригинал текста внизу):   Папа, 47 лет с тех пор, когда ты родился…… 47 лет назад….ты появился на свет. Девять месяцев ты сидел у своей мамы в животе. Сидя у Ляли в животе, ты выражал своими ручками и ножками ту жажду к хорошей жизни, которой сейчас у никого нет! Господь Бог подарил тебе эту прекрасную жизнь. Также, Он подарил миру,родным и мне ,прекрасного,любящего,щедрого, и глубоково человека. Я, сын этого великого человека! Я этим сильно горжусь! Детство мое прошло очень быстро. Я уже занудный подросток. Действительно, я больше соображаю чем, когда мне было 7 лет.  Когда мне было семь лет, ты смотрел со стороны, как я играл футбол на игровой площадке моей школы.  Часто ты задумывался о том, что я расту ТРЫН ТРАВА, из-за школьной системы наверно и из-за того,что мне не задавали домашних заданий. Все я это видел…даже в том возрасте. Ты меня сильно любишь. И тогда, ты меня сильно любил.  В те времена я считал любовью, твои подарки которые доставались мне. В современном времени, я весьма рад, когда ты меня обнимишь по отцовски. Такое обнятие мне доставляет огромное удовольствие, поскольку я тебя неизмерно люблю. Я чувствую  теплоту твоей любви. Засыпая, я часто смотрю на фотографию, котороя прилеплина к стенке перед моим бюро. На этой фотографие изображенны мы с тобой пап, сидя в баре, как мужики. Мне становиться грустно, что я тебя последнее время мало слушаюсь. Когда  я повзраслею, я в определенный момент пойму, что ты во всех наших спорах и ссорах был прав! Я не хочу этих ссор… ХОЧУ ЖИТЬ МИРНО С ОТЦОМ!  Ладно….продолжим……Ты мне всегда сильно помогаешь! Ты сильная опора всем, когда им нуждается поддержка или помощь! Также и мне ты всегда помогаеш! Я всегда знаю, что мне во всяком случае может помочь папа. Ты всегда даешь хорошие советы и пытаешся из меня сделать мужика со стержнем. Я работую над этим , я сильно тебя стал уважать после наших последних разговоров. Это не говорит о том что, я тебя до этого не уважал! Вот ты сидишь за этим кухонным столом… и читаешь письмо которое адресованно тебе, и никому инному. Тебя окружают родные. Лампа отражается на тарелках и вилках. Кузя под столом, думает;  Че так тихо? Тишина…. И именно ТА теплота…. 09-12-10 Амстердам А потом у всех были слезы, и Саша сказал: - Давид, этот подарок, самый прекрасный в Мире! Он не стоиит ни каких денег! Проверь! А на следующий день я получил письмо от моего близкого друга Максима Ковальского, с его гениальным стихотворением, посвященным мне: Среди невежества и хамства Теснима дамбой, но полна Течет неспешно речка Амстел. Скажи, куда течет она?   И что за мощный гипертоник Несется ей наперерез, Бурлит, кипит, ревет и стонет, Не то что пьян, но и не трезв?   Как у артерии и вены, Любителей сердечных встреч, У Амстела и Борисфена Есть точка схожая течь-в-течь.   Но что за глыба человечья На перекрестье рек стоит? Скалистый деспот междуречья, Король утесов Леонид.   Густые брови грозно сдвинув, Глядит он вдаль, сомнений чужд, Заботлив, как отец Давидов, Суров и строг, как Ольгин муж.     И воды нидера и хоха, Смешавшись в жиденький коктейль, Внутри него текут неплохо. Он сам жидом быть захотел... Л.З.
0

Нефертити

Окультуривание Васьки Сидорова в детстве проходило всеми возможными методами. Васька сопротивлялся, как мог. Это естественное состояние любого семилетнего пацана. Васька избегал читать, смотреть, слушать, внимать, поглощать, учить. Ваське нравилось играть в футбол и хоккей, гонять на самокатах, самодельных тачках с подшипниками, делать самопалы, рогатки и запускать воздушных змеев на школьном стадионе и еще играть в панаса в заброшенном ларьке неподалеку от дома… Кто и как только не пытался приобщить Ваську к культуре. Самым главным участником в этом процессе была Васина мама – Ляля Сидорова. Несмотря на занятость в исследовательском институте, Ляля читала Ваське Пушкина, Лермонтова, Гоголя и даже Салтыкова Щедрина. Показывала картины из толстого трехтомника «Эрмитаж», где Ваську интересовала только Рембрандовская «Даная» своими целюлитными формами, но внешне Васька тщательно скрывал это обстоятельство. Еще Ваську притягивал Босх, особенно его картины с искаженными лицами уродов. Васька вглядывался в их гримасы, страдания и они наводили на него истинный ужас. Иногда по ночам они снились Ваське. Он боялся и звал на помощь Маму. Ляля не верила Ваське, и всячески пыталась отделаться от него. Тогда Васька шел на хитрость и говорил, что  болит живот, врал. Ляля приходила, ложилась к нему на узенькое кресло - кровать. Обнимала сзади (коленки в коленки), и грела Ваське живот. Не болящий живот проходил, Васька засыпал, блаженно улыбаясь во сне. Каждый вечер, укладываясь в свое ложе, он звал маму: Мама, приди ко мне, у меня живот... обними меня, пожалуйста, как всегда. Васька знал, что если говорить волшебное слово, пожалуйста, то шансов, что Ляля придет и обнимет его «как всегда» намного больше… Так повторялось долго, пока Ваську не прихватил настоящий приступ. Васька звал Лялю, а она  не верила ему. В животе Васьки поселилась дикая резкая боль, как ножом. Васька перестал звать Лялю, и начал выть, как волчонок, лишившийся мамы волчицы, повторяя только: пожалуйста, как всегда, Мама. Мама, пожалуйста, как всегда! Ляля пришла к нему, и тут же вызвала неотложку. Васька горел. Она все поняла и спасла его… Это был острый приступ аппендицита. В неотложку Ваську несли с третьего этажа на зеленых клеенчатых носилках. Носилки еле проходили на поворотах в подъезде старенькой Хрущовки. Между этажами, медбрат поднимал переднюю  часть носилок (Васькину голову), занося ее над перилами, и тихонько повторял: ну блядь, архитекторы, етить их. Потом неотложка ехала по ямам в городскую больницу номер два. Путь был длинным. Васька лежал на носилках в темном неотложном багажнике и думал, что такое слово – блядь? Рядом сидел передний медбрат. Он держал Васькину детскую руку в своей взрослой широкой ладони. Гладил Ваську по лбу, повторяя: все будет нормально, малыш. Машину трясло, и каждая яма отдавалась нестерпимой болью в Васькином детском животе. Васька страдал, выл, плакал и звал маму. У Васьки текли соленые слезы. Медбрат тогда все еще приговаривал: строители блядь, дорожники сука, етить их! Дай то Бог успеть!  Ляля и Васькин отец – Витя, ехали в такси за неотложкой. В больнице, в приемном покое, Ваське щупали живот, стучали по нему,  мерили температуру, засунув градусник между ягодицами. Васька впервые такое видел, зная из опыта, что температуру нужно мерить под мышками. Даже сказал об этом врачу. Врач, с черными, как уголь волосами, крепкий мужчина лет сорока, улыбнулся и сказал в пространство приемного покоя: в операционную! И потом, спустя несколько секунд,  добавил: как можно быстрее! Васька был ребенком разумным, видавшим уже Рембрандта, Босха и даже кое – кого из французских импрессионистов. Зная, что кроется за словом «операционная» Васька собрался с мыслями и начал думать, как сбежать из больницы номер два. Ночью, во тьму, в зиму, в Январь, в снег, в пургу, на остановку ближайшего троллейбуса. Приступы чуть утихли, и Васька почувствовал облегчение. Его отвезли в комнату, на которой было написано «предоперационная палата». Старая нянечка Маня погладила Ваську по голове и переложила на кровать возле окна. - я сейчас же приду за тобой, и поведу в туалет. Тебе, Васенька, нужно сдать анализ. Доктор приказал. Я скоро. И с этим она удалилась. Васька остался один. Пришла Ляля, села на кровать и Васька начал плакать: - Мама, меня повезут на операцию. Я не хочу, я боюсь, - всхлипывал Васька. Забери меня отсюда. У меня уже не болит живот, поверь мне. Я больше никогда не буду тебя звать по ночам, я обещаю тебе… Вошла Маня. Мама все время глядела на Васю, так будто бы вот сейчас заберет его домой. Так казалось Ваське, он даже прекратил плакать, и только лизал Лялину руку. Люди тоже иногда лижут руки. Нянин приход разрушила все Васькины ожидания: - сынок, не бойся ничего, иди с Манечкой, она добрая. Тебе только нужно попасть в эту баночку в туалете и все. Может так статься, что никакой операции не нужно будет делать.  Васька поверил. Он всегда верил Маме!  Мама водила Ваську в местный художественный музей, рассматривать подлинники Шишкина, Айвазовского и Куинджи.  Папа Васькин ходил с Васькой в музей минералов Горного института, и зоологический музей Университета. Ляля делала с Васькой альбомы про пионеров – героев и про маршалов красной армии Тухачевского, Якира и Камо. На втором месте по приобщению Васи к культуре была бабушка Вера, по Витиной - отцовской линии. Вера была учителем русского языка и литературы, и как говорится, ей сам Бог велел окультуривать Ваську. Она ухватывалась за Ваську, используя любую свободную минуту. Вера ждала Ваську на выходные, чтобы безудержно рассказывать ему биографии писателей, художников, поэтов, композиторов и даже архитекторов. Они ходили с ней в местную парикмахерскую, недалеко от ейного дома. Она заказывала стричь Ваську несколькими способами, в зависимости от своего настроения: полька, венгерка или полубокс. Сама при этом делала себе маникюр или педикюр, поглядывая в зеркало  на то, как обрабатывают внука. Вера (Васькина бабка) была красавицей с гордой осанкой и четкими чертами лица, как  Египетская Нефиртити. Васька видел портрет Нефертити, сделанный на старом папирусе, у Веры в домашнем кабинете. Вера настолько была похожа на Египетскую царицу, что Васька про себя дал ей имя древней Восточной правительницы. Верин взгляд, чуть искоса, голова набок, тоже походил на взгляд царицы. Руки Верины были настолько ухожены, что Васька заглядывался на них, сравнивая руки Нефертити с Лялиными руками из химической лаборатории, всегда покрытые небольшими язвочками от химреактивов и тяжелых сред. Вера называла Ваську – Бумбиком, мой Бумбик, мой Бумбичек. Даже подарила Ваське на ДэРэ книжку детских сказок, надписав: моему любимому Бумбику от бабушки Веры. Бумбик приклеился к Ваське после того, как отец Васи записал сына в секцию прыжков в воду. Когда Васька сумел, переборов страх, прыгнуть в воду с низкого бумбика, то весть про это геройство быстро облетела семейный круг. Васька называл Веру Нефертити. Когда наставала пора ехать к Вере, Васька спрашивал: мы снова к Нефертити? Вера была строгой, но любящей своего Бумбика безгранично и глубоко. Васька иногда побаивался Веру. От Нефертити распространялась аура строгой классной руководительницы. Флюиды строгой училки не успевали улетучиться по дороге из школы домой, и Васька часто их ощущал на себе. С Нефертити Васька был учтив и вежлив, вел себя часто тихо и старался не озорничать, как с другими членами семьи. Однажды Васька не пришел домой во время, заигрался с друзьями в балке, неподалеку от дома, где жила Нефертити. Он опоздал на четыре с лишним часа. Дело было зимой, облюбовав себе ледяную горку, друзья катались с нее на досточках, картонках, толкая друг друга, падая в глубокие сугробы и мягкий снег. Было весело, свобода присутствовала во всем: в Васькином теле, голове, досточках, снеге и даже в крупных снежинках и хлопьях, мягко падавших с неба.  Домой к Вере, Васька появился белым, мокрым и счастливым. Он забыл о Вериной строгости и был бурно встречен на подходе к дому отцом, который весело ухватил Ваську за шиворот и, улыбаясь, дотащил Ваську до крутых подъездных ступенек, практически волоком. В подъезде эстафету перехватила Нефертити. Она несколько раз приложилась своей маленькой, но крепкой ладонью к Васиной попе. Ваське было больно, а Вера приговаривала: будешь знать, как заставлять близких тебе людей нервничать, запомнишь на всю свою жизнь. И на входе в квартиру добавила еще, больно схватив  Ваську за ухо. Ухо Васькино долго потом жгло, болело, и было красным. Васька спрятался в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку. Долго лежал там, всхлипывая, а потом захотел в туалет. Проходя мимо Вериной комнаты, в дверную щель увидел, как Нефертити плачет, а Васин отец нежно гладит ее по плечам, целуя в макушку…  Живот Васькин совсем уже успокоился, и он бодро шел перед старенькой нянечкой в больничный туалет. В последний момент, в  торце узенького коридорчика, Васька увидел дверь, над которой были написаны большие красные буквы: ОПЕРАЦИОННАЯ. Надпись горела желтым светом, помигивая с ровными промежутками. На секунду Васька остановился и сделал не уверенный шаг назад. Сзади крепкой стеной стояла няня. Маня крепко схватила Ваську под руки и стала толкать его к концу коридора. Васька упирался, словно маленький бульдозер. Изловчившись, он вывернулся и побежал по больничному коридору. Васька бежал быстро, вприпрыжку, а за ним гналась нянечка и молодая медсестра. Забежав за угол, и увидев стоящий у стенки стеклянный шкаф с медикаментами, шприцами и больничными судочками, затормозив, Васька сел за шкафом. Обхватил коленки и спрятал в них свою голову, словно африканский страус. Васькины преследователи пробежали мимо, но молодая сестричка, интуитивно обернулась и увидела, сидящего за прозрачным шкафом Ваську. - Манечка, вот он наш беглец, - позвала сестричка старую нянечку. Ловко подхватив Ваську, который уже перестал брыкаться, потеряв силы, сестры милосердия потащили его, словно  обмякшую куклу, в операционную. В операционной, Васька, чуть оклемался и увидел двух космических пришельцев, в масках и белых балдахинах, только узкие полоски для глаз, которые улыбались, посылая нежный свет в пространство горящих операционных ламп, стерилизаторов и всяких других приспособлений, название которым Васька не знал. Один из пришельцев, подхватив Ваську на руки, уложил его на большой стол посредине комнаты. И тут же, сию секунду, на Ваську накинулись милосердная сестра и пришелец номер два. Они быстро справились с семилетним Васей, привязав его руки и ноги к операционному столу специальными широкими ремнями. Вышло у них это очень ловко: чик, пык и Вася смог вращать только своей головой. Глаза пришельцев продолжали излучать тепло и мягкий свет. Пришелец номер один, взглянув на пришельца номер два, сказал обыкновенным человеческим русским понятным языком: - подключайте его к аппарату, а то чего гляди он из - под ремней выскользнет и убежит. Лови его тогда по всей больнице… На Васино лицо надвинули черную резиновую маску, затянув поверх маленькой детской макушки тонкие резиновые ремешки. Вася качнул головой вправо к аппарату, а затем резко, сколько хватило детских сил и пространства, дернул головой и шеей влево. Гофрированная трубка, соединявшая маску и сам аппарат, вылетела из аппарата и повисла с операционного стола, грустно и бездыханно, медленно покачиваясь. - Да, что же это такое происходит, Господи ты, Боже мой! - вскричал низким сопрано пришелец номер один. - и не говорите, Виктор Петрович, совсем не послушный клиент пошел. Ремня может ему всыпать? – глаза пришельца номер два улыбались. Валечка, подержите голову этому активному юноше, а то мы с ним и до завтрашнего утра не справимся, - обратился второй пришелец к молодой сестричке. Трубка была водворена назад в аппарат, и маска вновь оказалась на Васькином лице. Веки Васькины потяжелели и закрылись сами собой, словно легкие оконные жалюзи под действием летнего ветра перед грозой. Васька провалился в глубокий сон и тут же ему начал сниться художественный музей, сначала черно – белый, а затем черно – белые цвета сменились цветными картинками. Ваське снились картины из музея и кассирша вахтерша с черной приспущенной шалью на плечах, курящая сигарету в длинном мундштуке. Персонажи полотен выскакивали из-за позолоченных рам, спрыгивая на музейный паркет, разбегаясь, кто куда. Даже могучие Куиндживские горы со снежными шапками оказались так близко, что Ваське стало прохладно и неуютно. Проснувшись, Васька не понял сразу, где находится. Хотел почесать низ живота. Живот зудил, ныл и чесался. Ваське казалось, что тысяча муравьев бегает по его телу. Лежа на спине, еще с закрытыми глазами, он попробовал правой рукой потрогать живот, но рука мертво была привязана к кровати. То же самое было и с левой стороной. Ноги Васькины были растянуты на ширину плеч, и так же, как и руки увязаны веревками к кроватной спинке. Губы Васьки были пересохшими, как потрескавшаяся земля в пустыне Каракумы. Ваське хотелось пить, и он позвал. Открыл глаза, увидел белый потолок, массивную люстру с набившимися туда комарами и бабочками. Повернул голову вправо и узрел сидящую возле кровати Нефертити. Вера спала, мирно посапывая. Ее красивые руки грациозно были сложены на коленях. Вера была одета в ярко оранжевое крепдешиновое платье, которое несуразно выделялось на фоне больничного белого цвета.   - пить, бабуля…- тонким голосом позвал Васька. Нефертити вздрогнула во сне, открыла глаза. Села на край Васькиной кровати и принялась целовать его в лоб: - Бумбик, мой дорогой, бумбичек. Как же я вся извелась за эту ночь. Не дай Бог, обязательно поедем в Москву с тобой, вот только чуть теплее станет, тут же поедем. Пойдем с тобой в мавзолей, на красную площадь и в Третьяковку. Я тебе куплю новые ботинки, модные, чешские с отливами на носках и на высокой подошве. Сносу не будет. - Вера, я пить хочу, - еще раз позвал Васька. - Сейчас, родной мой. Погоди, я быстро, только сбегаю за нянечкой. Почему то именно сейчас, но Васька вспомнил, как совсем недавно, перед самой больницей, угрохал хрустальную вазу у Веры дома. Ваза была скинута со стола волной ветра, которую создал Васька, несясь за несвоевременно залетевшей с балкона мухой. Огромная ваза свалилась на пол и от нее откололась верхняя часть, корона. На звук трескающегося хрусталя, прибежала Нефертити и устроила скандал. Васька жалел и о разбитой вазе и о не убитой мухе, которая воспользовавшись ситуацией, улизнула в открытую форточку. Нефертити умчалась в больничный коридор, только шелест ее оранжевого крепдешина и покачивающаяся дверь в палате.  Глаза Васькины закрывались, ему хотелось неимоверно пить и спать одновременно.  Через минуту в палату вошла Манечка, а за ней Нефертити. - вот он наш герой – проказник, - улыбалась Маня. Няня намочила салфетку  и начала вытирать сухие Васькины губы. - тебе нельзя сейчас пить, Васенька. Так доктор сказал. У тебя тяжелая операция была. Виктор Петрович, хирург, сказал, что хорошо успели. Вовремя то - есть. Еще бы чуть чуть и не смогли бы тебя спасти. Так, что в рубашке ты родился, Васенька, слава Богу! Хранит он тебя, значит и по жизни будет с тобой рядом всегда. Вот, как Вера, бабуля твоя. Прилетела, как ангел и с тобой все это время, ни на шаг от тебя не отходила, после операции. Все теперича будет хорошо, золотой ты наш… Через пять дней Ваську выписали из больницы номер два. На улице шел дождь, воздух был переполнен озоном, вперемешку со старым грязным снегом, лежащим на обочинах. Проезжающие мимо машины, брызгались водой и снежной кашицей. Васька стоял на ступеньках больницы, глядел по сторонам. Что – то такое новое вобралось Ваське в душу, не понятное, радостное и глубокое. Рядом с Васькой стояла Нефертити. Вера приехала за Васькой на новой Волге, договорившись с папой своего ученика. Черная машина блестела невпопад снегу и дождю. Олень на капоте горел своей грациозностью. Ваське казалось это странным, и он долго думал об Олене, Нефертити и Верином обещании свозить его в Москву. На ближайшие весенние каникулы, Нефертити сдержав свое обещание, данное в больнице, свозила Ваську в Москву. Сводила его в Мавзолей, в Третьяковку и музей Пушкина. Но больше всего Ваське понравилось в Макдональдсе, который только открылся и очередь туда была, подлиннее, чем к покойному вождю мирового пролетариата. За Васькиными ботинками Вера поехала сама, на какую – то базу, со знакомой своей подруги. Ботинки и в самом деле оказались модными и с коричневыми отливами, на высокой подошве, которая казалась Ваське вечной. Когда они уезжали домой, на Курском вокзале, Нефертити стало плохо. Она села в зале ожидания, и тихонько сказала, положив какую то таблетку под язык: сейчас пять минут и все пройдет. Васька тогда не придал этому большого значения, но как – то заволновался по взрослому, держал все время Нефертити за руку и заглядывал ей в полузакрытые глаза. Следующим летом, отправляя Ваську в пионерский лагерь, в Евпаторию, Васькины родители позвали его на кухонный разговор. Отец Васьки начал так: - Вася, мы вот тут с Лялей подумали, и решили тебя спросить, ты чего больше хочешь иметь? Отец выдержал театральную паузу. Собаку или сестричку? Ты только вот не спеши и подумай. А из лагеря своего нам напиши по этому поводу. Васька пообещал подумать и написать. Вопрос загнал Ваську в угол, так сказать поставил к стенке. Младший Сидоров давно уже мечтал о собаке. Ему хотелось иметь Восточно – Европейскую овчарку. Родители знали это. Они ходили с отцом на собачью выставку, там стоял невыносимый лай, но Ваське нравилось, как собаки слушались своих хозяев и ловко прыгали через бревна,  наскакивала на переодетых в бандитов дрессировщиков. Особенно Ваське понравилась овчарка по имени Марта. Марта была спокойна, все время сидела или лежала возле ног своего хозяина, молодого парня небольшого роста, с белыми вихрами и в короткой брезентовой ветровке. Парень был всего лишь на пяток лет старше Васьки. Васька тогда представлял, как это он стоит на месте этого парня. И что Марта это его собака. Марта стала чемпионом этой выставки и по красоте и по выучке. Васька обзавидовался, ему представлялось, как его собака ловит нарушителей границы, грабителей и преступников. Как Марта берет след по Васькиному указанию, и Васька становится главным советником в центральном отделении милиции. И тут такой вопрос! Васька был поставлен в тупик. Поезд, в котором Васька ехал в пионерский лагерь, мерно стучал колесами по рельсам. Васька почти уже дремал, и вопрос, который он обдумывал в своей детской голове, не давал окончательно заснуть. - с собакой нельзя будет разговаривать, - думал Васька. Она не ответит на вопрос, а будет просто преданно смотреть в глаза. С собакой нельзя будет шалить, и просить ее застелить постель. А вот с сестрой, когда она подрастет, можно будет весело играть и даже командовать ей в силу своего старшинства. Васька даже посчитал примерную разницу в восемь лет. В конце концов, думал Васька, когда появится сестра, то тогда можно будет поднять вопрос о приобретении собаки. Это обстоятельство было решающим для Сидорова, и он решил для себя вопрос в пользу сестры. Прибыв в лагерь, Васька написал следующее письмо своим родителям: «Дорогие мои, Родители! Я долго думал и принял решение о том, что лучше иметь сестру, а не собаку. Я когда думаю про свою будущую сестричку, то сердце мое млеет и мне становится хорошо на душе. Обязуюсь вам помогать во всем и даже в воспитании нашего будущего нового жильца. Целую Вас из Евпатории, ваш сын. Вася Сидоров.» Запечатав конверт, и не совсем понимая, значение слова «млеет», приклеив марку, Васька отдал конверт воспитательнице. Лагерная смена пролетела быстро и  не заметно. Васька давно уже приметил, что когда занят делами, то время летит, как индейская стрела, метко пущенная в цель. Домой Васька приехал загоревшим, окрепшим, только маленький узкий шрамик белел справа в нижней части его живота, напоминая ему о больнице номер два, о Нефертити, Манечке и о его спасителе хирурге Викторе Петровиче. Сестра появилась в Сентябре. В доме запахло по-особому. Пеленки, распашонки, детский плач по ночам. Все чаще Ваську просили сбегать в детскую кухню за творожком и кефирчиком. Васька перестал звать Лялю по ночам «как всегда». Он вырос, и сам это чувствовал. Появилась ответственность и самодостаточность. Он стал больше бывать дома, променивая игру в футбол на посиделки возле детской кроватки. Он заглядывался подолгу на свою маленькую сестричку, спящую, сопящую, причмокивающую и слюнявую. Сестру назвали Маней в честь Папиной тетки, которая помогала молодым Васькиным родителям, в пору становления их семьи. Нефертити решила уйти на пенсию, раньше срока, чтобы перекинуть свои силы на взращивание маленькой Сидоровой. Васькино окультуривание отошло на второй план. С одной стороны Васька был этому рад, но с другой стороны у него появилась ревность, что уже не так, как прежде его ждут в Нефертитином доме, что уже по другому реагируют на его шалости и проделки, как – то легче прощая и забывая. Вера бросила школу, и все свое бабушечье внимание обратила на Маню Сидорову. В любую погоду, в Зиму, в холод, в жуткую палящую жару и в зной, Нефертити мчалась в квартиру, где обитала маленькая Маня. Зимой, в гололед, в снег, Нефертити на модные французские сапоги надевала резиновые калоши, а на калоши натягивала старые колготы, дабы не буксовать на льду и обладать прежней скоростью. Она летела, как голубка, несущая письмо, к своей Манечке, нянчить, голубить, лелеять. И нянчила, нянчила, нянчила, любя, голубя, лелея, ухаживая, припевая не вслух колыбельные, засыпая на ходу, в троллейбусах, трамваях и автобусах. Ритм жизни Нефертити резко поменялся. Она уже не несла русскую классику из дома в школу, не проверяла диктанты и изложения. Все ее усилия и старания были направлены на Маню. Вся Верина любовь, до самой последней капли, выливалась на маленькую девочку. Так могло продолжаться долго, много лет, почти вечно, но вечером, простым вечером, который ничего не предвещал плохого, обыкновенным вечером, похожим на своих собратьев, таким, же закатом и серыми облаками поверх мутного неба, в квартире Сидоровых раздался звонок: - приезжайте, мне плохо, - только и  смогла сказать Нефертити не своим охрипшим голосом. Васькин отец нашел мать, лежащую в центральной комнате, изо рта Нефертити выходила желтая пена, рядом валялся опрокинутый телефон с трубкой, из которой раздавались частые: ту – ту – ту… Врачи с приехавшей, как ни странно быстро, скорой помощи, констатировали инсульт с обильным кровоизлиянием в левую часть мозга. Сделав какой-то укол, они погрузили Нефертити в машину и увезли ее в отделение реанимации, той же больницы номер два, где некогда оперировался Васька. На следующее утро, был поднят весь врачебный свет города: профессора и доценты. Нефертити еще была жива и по старой памяти, зная ее коммуникабельность, отец Васьки нашел телефон главного городского профессора невропатолога в ейной записной книжке. Позвонил и старая женщина, которая была подругой Нефертити, примчалась в больницу, где лежала Вера. Ее удалось спасти. Домой она вернулась через месяц, немой и лежащей больной, требующей ухода и любви, словно ее маленькая Манечка. Ляля Сидорова, разрываясь между своей химической лабораторией, институтом, дочкой, сыном, Васькиной школой, Маниными яслями, уезжала на ночлег к Нефертити, меняясь со старшим Сидоровым. Нефертити превратилась в убогую старушенцию, неподвижно лежащую на диване, тупо глядящую в потолок, нераздельно мычащую и сплевывающую на себя измельченную еду. Истинная и искренняя любовь, забота и уход сделали свое дело. Как говорится в старой китайской поговорке: все добрые усилия – вознаграждаются. Нефертити встала и начала ходить, тянуть правую ногу, опираясь на палочку левой рукой. Правая рука безжизненно свисала, словно, бельевая веревка, провисшая на ветру. Вера начала говорить, мало, но говорить, отдельные слова: ты, люблю, тебя, спасибо, все, всегда, ох, господи. Халат ее казался половой тряпкой, вытцвевшей от долгого протирания пола. Волосы Нефертити превратились в белесую щетину, кожа изморщинилась и огрубела. Египетская царица превратилась в старуху Изергиль… Вера прожила еще пять лет. Васька стал вполне осознанным парнем, познавшим жизненные перемены. Нефертити стала умирать внезапно, неожиданно, поздним вечером. Закашлялась и стала показывать на закрытое окно, за которым рос исполин каштан. Васькин отец, убежал в ближайшую аптеку, наполнить кислородную подушку. Васька остался с Нефертити один на один. Она умерла, держа его руку, сказав только одно слово: Бумбик! Витя, Васькин отец, прибежав с наполненной кислородом подушкой, понял все с порога, увидев сына, державшего Нефертити под голову. Затем он взял мать на руки, попросил Ваську накрыть овальный стол толстым коричневым пледом, и положил медленно ее тело, боясь потревожить, или разбудить. Затем стоял долго рядом и плакал. Васька впервые видел, как плачет его отец.            
2

Чича (рассказ)

У Пашки Соколова детство было радостное и безоблачное. Пашка был ребенком любви. Мать Пашкина, чередуя Блока, Ахматову и Ходасевича, вынашивала сына аккурат девять месяцев после свадьбы с Пашкиным отцом. Никакого криминала в Пашкином зачатии не наблюдалось. После родов на младенца накинулись многочисленные родственники: бабушки, дедушки, дяди, тети и родители, с прямой обязанностью вскормить – воспитать – поставить на ноги – выпустить в большую жизнь. Основными принципами Пашкиного воспитания была вездесущая ЛЮБОВЬ. Чувство это искрометное и жертвенное, заполняло все уголки Пашкиного существования. Родительская любовь к Пашке, любовь стариков к внуку, любовь к познанию от родителей через сына, к искусству, к природе, к труду легкому и тяжелому, к брату ближнему, и конечно же к любому зверью, птахам, собакам, котам, бабочкам, ежам, ужам, ящерицам, теряющим хвосты и квакающим лягушкам...
10

Ветка Дуба (моему другу Е.П., в честь 45 ти летия)

  Под зноем и снегом, дождями укрытый, Цепляясь за скалы, корнями и веком, Как крест одинокий в пустыне забытый, Побыв человеком, побыв человеком...   Стоит ухмыляясь, растет наслаждаясь, Велик он и плачет, по нам одиночкам, В тумане росой по утру умываясь, По нам сыновьям, кто ушел...и по дочкам...   По внукам, по внучкам, по правнукам зрелым, По запахам листьев, смешавшихся с прелым, Стоит не качаясь, как глыба гранита, И корни плющем его странно обвиты...   Кора пожелтела от сырости вечной, Морщинится кожа и путь его млечный, Годами пройденный, слова изрыгали, И солнце с луною из пепла восстали...   Как с бесами ринулись тени на землю, Никто не встречает у врат с караваем, Стучась, отпирая сердца Геменеею, И жизнь завершилась последним трамваем...   Но там, наверху, где поближе к Реванте, Листва, озираясь сквозь веток просвет, Где птахи щебечут о дубе Гиганте, Есть мощная ветка – осинам ответ...   Есть сила в той ветке, отросток начала, Того, что Гигант, уходя, проложил, Года пробежали, листва не опала, И все зеленеет, на страх сторожил...   Сакрально затмение солнца свечение, Сусалом кресты под закат золотят, И горе всем нам, кто под баньку с таранькой, Замачивать ветку в воде норовят... 10 – 06 - 2010  
0