Дмитрий Быков

Смех до упаду

Редакция «Сноба» попросила меня оценить всплеск народного юмора по поводу Боширова и Петрова, они же Чепига и Мишкин. Наверное, я совершенно неисправимый сноб, поскольку никакого умиления по поводу этого юмора я не испытываю. Песня Слепакова про шпиль, а также клип, в котором Боширов шпилит Петрова, не кажутся мне смешными. Весь этот юмор производит впечатление дозволенного, потому что первым пошутил тот, кто заставил двух гэрэушников, проваливших задание и вдобавок засветившихся, в виде наказания позировать в качестве геев. Мне кажется, я узнаю этот специфический юмор и этого специфического шутника, и все частушки, мультики, демотиваторы, колонки и карикатуры на эту тему кажутся мне исполняемыми под его балалайку, с его одобрения. Вообще мне кажется, что наша эпоха отличается от приснопамятных семидесятых по множеству параметров, — собственно, М. В. Розанова еще летом 2014 года сказала, что аналогии кончились, — но одним из главных отличий мне представляется то, что тогдашний наш юмор мог конкурировать с реальностью по части абсурда и даже превосходить ее, а сегодня это совершенно бессмысленно. Ну то есть нельзя ничего выдумать страшней и смешней программы новостей, мы уже живем в антиутопии, поэтому писать еще одну антиутопию можно только от полной зашоренности. Анекдоты можно больше не придумывать, поскольку всякий анекдот просовывает свое лезвие в щель между официозом и реальностью, высмеивает прежде всего фарисейство, а сегодня фарисейства нет. То есть государство больше не притворяется — оно такое, какое есть; соответственно, не притворяется и народ. Не вижу смысла острить на темы сегодняшнего дня, потому что переострить творящееся не может даже Евгений Шестаков — самый одаренный из сегодняшних, простите за рифму, остряков. Шендерович это понял раньше всех и острить перестал.
0

Сигал начинает. Приготовиться Трампу

Стивен Сигал — вполне достойный уполномоченный МИДа по улучшению российско-американских отношений, стилистически его назначение так же последовательно, как перемещение Елены Ямпольской во главу думского комитета по культуре, и обе должности имеют чисто символическое значение. Смешно предполагать, что Ямпольская способна уронить образ Думы (и конкретно — ее комитета по культуре), еще смешнее думать, что Сигал способен улучшить российско-американские отношения. Это знак, поданный граду и миру (скорее миру, потому что град давно все понял). Образ Сигала нельзя скорректировать уже ничем — он, как говорил Пастернак, «весь в явленьи», ни убавить, ни прибавить. Образ России можно еще не то чтобы подкорректировать — зачем? — но проявить. Сигал в некотором смысле и есть Россия: его лучшие времена в прошлом, но дать по морде и наговорить гадостей и он, и его герой еще вполне способны. Он как бы за справедливость в ее простом, несколько мачистском понимании, у нас сейчас вообще очень любят слово «мужик», каким блатные часто называют весь остальной народ, кроме воров в законе и опущенных. В мужике всегда есть что-то от терпилы, им можно помыкать, и он этим даже гордится, — но очкарику он всегда готов нахамить. Его легко взять на слабо, сказав, что надо быть мужиком и что он ведет себя не по-мужицки. Мужик — выросший пацан со всей присущей ему смесью крутизны, хамства и четкого понимания своего места в иерархии. Он раб с господами, господин с рабами, у него даже есть подобие морального кодекса, хоть и основанного на культе силы. Но мужик — неплохой союзник (ровно до тех пор, пока это ему не угрожает слишком серьезно); в любом случае нынешнему российскому режиму Сигал классово ближе, чем Сноуден, и его назначение — прекрасный имиджевый шаг. Он не звезда первой величины и никогда ею не был, но его любят отдельные подростки, особенно из числа тех, кто мучает одноклассников, и тех, кого мучают одноклассники. Для первых он — образцовый вожак, для вторых — выдуманный идеальный защитник. Это подчеркивает глубокую соприродность садистов и мазохистов, каковых в России в силу ее уродливой социальной природы большинство; в принципе, они есть везде, но большинства не составляют. Составляют его так называемые нормальные люди, которые не помешаны на закрытых субкультурах, не исповедуют тюремную этику и понятия не имеют о Стивене Сигале, пока их интересы каким-нибудь невероятным образом не пересекутся.
0

Отравленные. Короткая память как завоевание информационной революции

Отравление Скрипалей было в Британии, да и во всей Европе новостью номер один. Поговаривали о разрыве дипломатических отношений. Предрекали мировую войну — либо из-за Сирии, либо из-за Кореи, либо из-за наших very highly likely террористических действий в Британии. Второе отравление «Новичком», из-за которого умерла Дон Стерджесс, не вызвало такого шока. Отставка Бориса Джонсона обсуждается куда более горячо. Санкций по этому поводу вроде бы не вводят. И хотя последствия явно тяжелей — Россию обвиняют значительно осторожней. Она теперь вери хайли лайкли виновата в другом — в использовании нашатыря в качестве допинга. Российская сборная вдыхала нашатырь, что позволяет сфокусироваться, и эта новость вытесняет инцидент в Эймсбери из топа новостей. Тут есть любопытный повод для анализа: ситуация стала принципиально новой, потому что у постправды есть не только политический, но, как выясняется, и моральный аспект. 
0

Остаться в шестьдесят первом. Памяти Наума Коржавина

У всякого поэта есть свое историческое время, за пределами которого он тоже может писать превосходно — но с эпохой уже не резонирует и читательскому запросу не соответствует. Есть люди, которые — не желая утратить этого резонанса, что на самом деле для поэта чрезвычайно болезненно, — отказываются от него изначально: так Пастернак, идеально совпавший с первой половиной тридцатых, отказался занимать нишу первого поэта. Зато у него были неофициальные, тем более драгоценные совпадения — не с массовым читательским запросом, а именно с духом времени: так было в 1917 и в конце сороковых, когда он писал «Сестру» и стихи к «Живаго», и никто его в это время не знал (популярность «Сестры» пришлась на двадцатые и была очень клановой, а в сороковые гремели совсем другие имена).
0

Инспекция

Вид из окна налоговой инспекции//Внушает мне подобье ретроспекции://Там блочный дом годов семидесятых,//С балконами, естественно, в рассадах,//Район бандитский, сплошь СПТУ,//ДК – для сохранения баланса,//Куда я не совался – потому,//Что в принципе светиться там боялся.//Там был собес, и чтоб дополнить ад –//Там размещался райвоенкомат,//Бетонзавод, районная ментура//И все для постановки на учет;//Я там бывал и вырвался оттуда,//Поэтому я знал, кто там живет.//////А кто там жил? Там жил отец семейства,//Мать в бигудях и бабка из села,//Дед-ветеран и внук-бандит имелся,//И дача под Владимиром была.//Поближе к маю, в ясный выходной,//С энергией надсадно-показной//И тщательно скрываемой досадой//Они в «москвич» садились всей родней//И во Владимир ехали с рассадой.//////Они тогда считались соль земли,//Хотя и были полные нули,//Теперь-то я могу сказать про это,//Поскольку спор в отсутствие предмета://Теперь их нет. Смотря на их фасад,//Я там не вижу никаких рассад.//////Тогда была известная среда –//Тоска и драки спального района,//И, так сказать, инерция стыда,//Зароненного в нас во время оно,//Когда на них лежал последний свет//Сороковых, шестидесятых лет.//С людьми эпохи бурной, полосатой//Я их бы соотнес – и то едва, –//Как дерево с балконною рассадой;//Но и рассада все-таки жива!//И даже в суетливых девяностых//(Закончившихся прежде нулевых)//На них еще лежал какой-то отсвет –//Но тут не стало их как таковых.//////Куда девалась эта нелюбезность,//Бесповодная хмурость, затрапезность,//Задавленность, глядящая из глаз?//Ведь не могли как класс они исчезнуть?//(В конце концов, мы были тот же класс.)//////И вот теперь, припоминая вчуже//Их доблести, их нравы, их года,//Я думаю: их съели те, кто хуже,//Но в гибнущих системах так всегда.//И кабинет налоговой инспекции//Мне видится рассадником инфекции,//Где очередь из раболепных хамов –//В известном смысле я и сам таков.//ДК исчез, необратимо канув.//В него вселили налоговиков.//////И вот вопрос: жалеть ли мне о тех,//Раз те, как оказалось, лучше этих?//О бигудях, о вечно злобных детях,//Не знающих осмысленных утех?//Ведь интересно: где теперь рассада,//Гитара, цветомузыка, кастет,//«Москвич», гараж, лиловая помада,//До полночи звучащая ламбада,//Уют их обихоженного ада,//Похожего на школьный туалет?//Где все, что обещало новый свет//И оказалось никому не надо?//////И думаю: неинтересно, нет.С
0

Вечный огонь

Очень многие успели обратиться ко мне за комментарием по поводу уренгойского мальчика — думаю, Коля Десятниченко долго не отмоется от этой клички. За комментарием у нас обращаются с единственной целью — скомпрометировать комментатора, потому что единственный источник новостей в России — это очередные травли. Кто-то не так скорбит, кто-то неправильно высказывается, и тут уж нет принципиальной разницы, кого травить — провластного или либерального (хотя, конечно, особенно охотно травят тех, кого можно). Меня явно провоцировали — выскажись, защити мальчика! Тогда мы покатим бочку уже на тебя: вот, все эти мальчики — из-за того, что к детям допускают либералов вроде Быкова. Это они учат жалеть немецко-фашистских захватчиков и не жалеть русских. Куда смотрит Министерство образования?! Вообще, замечу кстати, меня довольно старательно отлучают от педагогики — даже старательней, чем от журналистики: не имея никаких нареканий, я последовательно утратил работу в МГИМО, в МПГУ и на родном журфаке, всякий раз под благовидным предлогом. То ставок нет, то денег нет, то «вы же сами все понимаете».
0
Дмитрий упоминается в этом тексте

Писатель Борис Стругацкий умер от пневмонии

Стругацкий несколько дней провел в больнице, состояние было тяжелое, но врачи не ожидали самого худшего. О смерти писателя сообщил петербургский депутат Борис Вишневский в прямом эфире на радио «Эхо Москвы».Борис Стругацкий родился 15 апреля 1933 года в Ленинграде. Он считается одним из выдающихся писателей-фантастов. Романы братьев Стругацких переведены на десятки языков. Сам Стругацкий предпочитал называть жанр, в котором работал, «реалистической фантастикой». После того, как в 1991 году умер его старший брат и соавтор Аркадий Стругацкий, он опубликовал два самостоятельных романа — «Двадцать седьмая теорема этики» и «Бессильные мира сего».В последние годы Борис Стругацкий окончательно отошел от литературы, зато занялся общественной деятельностью. Он был известен как защитник Pussy Riot и сторонник протестного движения. Участвовал в проекте «Сноб» с 2009 года.
0